История государства Российского - Николай Михайлович Карамзин
В усердной любви к гражданскому образованию Борис превзошел всех древнейших венценосцев России, имев намерение завести школы и даже университеты, чтобы учить молодых россиян языкам европейским и наукам. В 1600 году он посылал в Германию немца Иоанна Крамера117, уполномочив его искать там и привезти в Москву профессоров и докторов. Сия мысль обрадовала в Европе многих ревностных друзей просвещения: один из них, учитель прав, именем Товиа Лонциус118, писал к Борису (в январе 1601): «Ваше царское величество хотите быть истинным отцом отечества и заслужить всемирную, бессмертную славу. Вы избраны небом совершить дело великое, новое для России: просветить ум вашего народа несметного и тем возвысить его душу вместе с государственным могуществом, следуя примеру Египта, Греции, Рима и знаменитых держав европейских, цветущих искусствами и науками благородными». Сие важное намерение не исполнилось, как пишут, от сильных возражений духовенства, которое представило царю, что Россия благоденствует в мире единством закона и языка; что разность языков может произвести и разность в мыслях, опасную для Церкви; что во всяком случае неблагоразумно вверить учение юношества католикам и лютеранам. Но, оставив мысль заводить университеты в России, царь послал 18 молодых боярских людей119 в Лондон, в Любек и во Францию учиться языкам иноземным так же, как молодые англичане и французы ездили тогда в Москву учиться русскому. Умом естественным поняв великую истину, что народное образование есть сила государственная, и видя несомнительное в оном превосходство других европейцев, он звал к себе из Англии, Голландии, Германии не только лекарей, художников, ремесленников, но и людей чиновных в службу. Так, посланник наш Микулин сказал в Лондоне трем путешествующим баронам немецким, что если они желают из любопытства видеть Россию, то царь с удовольствием примет их и с честию отпустит; но если, любя славу, хотят служить ему умом и мечом в деле воинском, наравне с князьями владетельными, то удивятся его ласке и милости. В 1601 году Борис с отменным благоволением принял в Москве 35 ливонских дворян и граждан, изгнанных из отечества поляками. Они не смели идти во дворец, будучи худо одеты; царь велел сказать им: «Хочу видеть людей, а не платье»; обедал с ними; утешал их и тронул до слез уверением, что будет им вместо отца: дворян сделает князьями, мещан дворянами; дал каждому, сверх богатых тканей и соболей, пристойное жалованье и поместье, не требуя в возмездие ничего, кроме любви, верности и молитвы о благоденствии его дома. Знатнейший из них, Тизенгаузен, клялся именем всех умереть за Бориса, и сии добрые ливонцы, как видим, не обманули царя, с ревностию вступив в его немецкую дружину. Вообще благосклонный к людям ума образованного, он чрезвычайно любил своих иноземных медиков, ежедневно виделся с ними, разговаривал о делах государственных, о вере; часто просил их за него молиться и только в удовольствие им согласился на возобновление Лютеранской церкви в слободе Яузской. Пастор сей церкви, Мартин Бер, коему мы обязаны любопытною историею времен Годунова и следующих120, пишет: «Мирно слушая учение христианское и торжественно славословя Всевышнего по обрядам веры своей, немцы московские плакали от радости, что дожили до такого счастия!»
Признательность иноземцев к милостям царя не осталась бесплодною для его славы: муж ученый Фидлер121, житель кенигсбергский (брат одного из Борисовых медиков), сочинил ему в 1602 году на латинском языке похвальное слово, которое читала Европа и в коем оратор уподобляет своего героя Нуме122, превознося в нем законодательную мудрость, миролюбие и чистоту нравов. Сию последнюю хвалу действительно заслуживал Борис, ревностный наблюдатель всех уставов церковных и правил благочиния, трезвый, воздержный, трудолюбивый, враг забав суетных и пример в жизни семейственной, супруг, родитель нежный, особенно к милому, ненаглядному сыну, которого он любил до слабости, ласкал непрестанно, называл своим велителем, не пускал никуда от себя, воспитывал с отменным старанием, даже учил наукам: любопытным памятником географических сведений сего царевича осталась ландкарта России, изданная под его именем в 1614 году немцем Герардом123. Готовя в сыне достойного монарха для великой державы и заблаговременно приучая всех любить Феодора, Борис в делах внешних и внутренних давал ему право ходатая, заступника, умирителя; ждал его слова, чтобы оказать милость и снисхождение, действуя и в сем случае, без сомнения, как искусный политик, но еще более как страстный отец и своим семейственным счастием доказывая, сколь неизъяснимо слияние добра и зла в сердце человеческом!
Но время приближалось, когда сей мудрый властитель, достойно славимый тогда в Европе за свою разумную политику, любовь к просвещению, ревность быть истинным отцом отечества, – наконец, за благонравие в жизни общественной и семейственной, должен был вкусить горький плод беззакония и сделаться одною из удивительных жертв суда небесного. Предтечами были внутреннее беспокойство Борисова сердца и разные бедственные случаи, коим он еще усильно противоборствовал твердостию духа, чтобы вдруг оказать себя слабым и как бы беспомощным в последнем явлении своей судьбы чудесной. 〈…〉
Комментарии
Предисловие
1 Цитируются «Письма» древнеримского писателя и политика Плиния Младшего (61/62 – ок. 113).
2 Речь идет о шотландском историке У. Робертсоне (1721–1793) и его труде «История правления императора Карла V», впервые опубликованном в 1769 г.
3 Французский интеллектуал Г. де Мабли (1709–1785) был автором трактатов «Об изучении истории» (1778) и «О том, как писать историю» (1783).
4 Дэвид Юм (1711–1776) – автор «Истории Англии от вторжения Юлия Цезаря до революции 1688 г.» (1754–1762); Иоганн Мюллер (1752–1809) написал «Швейцарскую историю» (1786–1808).
5 Авторы трудов по национальной истории: испанской (Х. Феррерас; 1652–1735); английской (С. Дэниел; 1562–1619); немецкой (И. Я. Маскоф (Маскоу); 1689–1761); шведской (У. Далин; 1708–1763); датской (П. А. Малле; 1730–1807).
6 Летописные памятники, в которых, в частности, содержались древнейшие списки Повести временных лет, – Лаврентьевская летопись (1377), которая с 1792 г. находилась в собрании графа А. И. Мусина-Пушкина (поэтому в начале XIX в. именовалась Пушкинской), и Троицкая летопись (нач. XV в.) из библиотеки Троице-Сергиевой лавры, погибла во время московских пожаров 1812 г. Карамзин, по сути, первым привлек эти памятники для написания исторического исследования. Почерпнутые из них сведения составили основу 1–5 томов «Истории государства Российского».
7 Южнорусская Ипатьевская летопись была известна Карамзину в двух своих основных списках: Ипатьевском (Академическом, нач. XV в.), который был впервые введен в научный оборот
