Печатница. Генеральский масштаб - Алена Шашкова

— Дуня, — позвала я кормилицу, убирая письмо в папку, которую я собиралась взять с собой на заседание опеки.

— Чего изволите, Варвара Федоровна? — она появилась тут же.

— Скажи мне, ты же слышала все то, о чем мы говорили с купцом Ширяевым?

— Конечно, слышала, барыня, — ответила она.

— И что с Карлом он уже говорил, и сколько предлагал?

— Как есть все слышала.

— А свидетельствовать об этом завтра сможешь?

Она выпрямилась.

— А что ж не свидетельствовать? Как есть расскажу. Пришел, значит, Иван Петрович, будто к себе домой. Машину ему подавай. За бесценок. И Карлом Ивановичем прикрывался.

— Тебя могут не послушать. Скажут, что ты моя кормилица, человек преданный.

— А я и есть преданная, — с вызовом сказала Дуня. — Только это не значит, что вру.

Я открыла глаза и посмотрела на нее. Вздохнула. Кто не захочет — не услышит, кому надо — задумается. Но я должна использовать все возможности.

— Знаю, — устало улыбнулась я. — Спасибо тебе.

Я собрала все расписки, которые были у отца: Сиволапов, Сумской, фирма-посредник при покупке Кенига и контора-перевозчик, поставщики бумаги и краски, мелкие долги лавочникам. Всего набегало больше двух тысяч рублей. Но большинство не требовало срочного погашения.

Только Сумскому действительно нужно было отдать двести рублей до пятницы, иначе он мог стребовать срочное погашение всего долга, а это гарантированно пустило бы нас по миру. Но сейчас у меня есть «личное обязательство» Вранова и предоплата от Еремеева. Справлюсь.

После всех долгов я собрала все расписки о выполнении заказов, документы о новых заказах. Конечно, получалось негусто, но по объему — достойно. Хоть немного чем-то прикрыться.

Передо мной лежали стопки кредитных билетов, расписок и мешок серебра. В голове уже была мешанина из мыслей, которая не давала собраться и примерно представить, что меня могло ждать завтра.

Тут память Вари не могла помочь: для нее эти заседания были чем-то страшным и сложным. Почти как для меня. Сложно придумать, на что давить и как оправдываться, когда за тебя заранее все решили.

Немного посомневалась и все же придвинула к себе листок. Опустила перо в чернильницу. Подумала. В письме к губернаторше нельзя было скатываться в просьбу о спасении. Да, она сказала, что к ней можно обращаться. Но я не хотела. Не могла. Если завтра меня удержит только чужое покровительство, Карл будет прав: я сама ничего не стою.

Но совет… Совет мне был бы действительно нужен.

'Милостивая государыня, Анна Викторовна.

Простите мне смелость побеспокоить вас письмом. Позвольте прежде всего еще раз благодарить вас за милость, оказанную моему батюшке, и за советы, которые уже принесли ему заметное облегчение.

Завтра будет рассматриваться вопрос о положении дел Федора Ивановича и о надзоре над его имуществом. Не дерзаю просить вашего покровительства, но если же сочтете возможным дать мне совет, приму его с глубокой признательностью.

С неизменным почтением,

Варвара Лерхен'.

Присыпала, отодвинула. Сегодня отправлять было уже поздно, сделаю это с утра.

Я посмотрела на оплывшую свечу и мрак за окном. Лучшее, что я могла в этот момент сделать — это пойти спать. Если я снова рухну от волнения или от усталости — никаких аргументов от меня уже не потребуется.

Поэтому я позволила увести себя наверх. Дуня помогла снять платье, расплела волосы, подала воды. Я почти не помнила, как добралась до кровати. Зато когда засыпала, успела подумать о том, что я ведь здесь уже целую неделю…

Глава 19

Печать

Утро началось со смертельной усталости. Но уже не физической, как это было накануне — душевной. Не вовремя, ох, как не вовремя! Сегодня мне нужны были все силы и вся решимость, чтобы не просто выйти с Карлом на арену, на которой у нас с ним разные весовые категории. Мне нужно выиграть. Хотя бы время — это уже будет большой шаг.

За окном было уже светло, в комнате — выстужено, а тело уже было напряжено от тревожного предчувствия.

Я опустила ноги на дорожку лишь частично скрадывавшую ледяной холод пола, поежилась и потянулась. Легкая неторопливая разминка с утра помогла немного разогнать кровь и чуть-чуть поднять общую бодрость духа.

Когда ко мне заглянула Дуня, я уже успела умыться и даже натянуть на себя корсет. Мне очень не нравилось, что собраться без помощи было почти невозможно. Но сейчас было не до модных страданий.

Мы потратили добрый час на то, чтобы до бела оттереть всю краску с пальцев и из-под ногтей. Платье мы выбрали, похожее на вчерашнее, но чуть светлее. Оно позволяло оставить корсет чуть свободнее, поэтому я могла дышать и почти не бояться, что упаду в обморок, тем более, что я успела все же хоть немного отдохнуть.

— Ты меня не разбудила, — сказала я Дуне, но та и не подумала отказываться.

— Конечно, не разбудила, барышня, — ответила она. — Вам бы еще спать и спать. Работы сегодня нет.

— Сегодня есть то, что посерьезнее работы, — вздохнула я. — Не выстоим — можно будет спать без просыпу, потому что никто не даст типографию удержать на плаву. Кто-то из работников сегодня на месте?

Кормилица покачала головой, этим показывая все, что думает о моих вопросах.

— Все уже на месте, все при деле, — пробурчала она. — А вы все думаете, что без вас развалится.

— Всякое дело работает, пока есть контроль, Дуня, — ответила я. — Передай Феньке накрыть завтрак, я сейчас буду.

Пока кормилица с кухаркой готовили мне стол, я ушла в кабинет. До заседания у меня оставалось еще одно очень важное дело: рассчитаться с работниками. Какое бы решение сегодня не вынесла опека, отблагодарить верных людей я должна была.

Взяла мешочек серебра и отсчитала. Добавила туда мелочи из шкатулки Вари. Остановилась на долю секунды и добавила еще два рубля. Деньги сейчас важны, но лояльность работников — основа всей типографии и моей уверенности.

Укуталась в шаль и вышла в типографию. Она действительно жила своей жизнью. Матвей навис над ручным станком, очищая все от остатков краски или проверяя механизмы. Степан занимался Кенигом, который временно был снова разобран: видимо, снял, чтобы передать шестерню как образец. Мальчишки прибирались.

Все одновременно подняли