Вербы Вавилона - Мария Воробьи
Ей доставало ума вести себя скромно, когда приходили на нее посмотреть, прикоснуться к ее платью, пожать ей руку. Она не поддавалась на хуления нового царя и жестко обрывала говоривших дурно о Нериглисаре. Шемхет понимала: хотя с любовью народной можно многое получить, не меньшее может быть и отнято ею. Незримое око Нериглисара всегда довлело над нею. Но даже если бы царь был слеп, его главный советник не обманулся бы, и Набонида Шемхет боялась больше, чем дяди.
Ее сдержанность и верность были вознаграждены: через некоторое время после того, как поток посетителей начал стихать, ей прислали из дворца огромную корзину отборных розовых лепестков и сухой пучок емшана, травы из северных стран. Шемхет и Айарту только ахнули, обнаружив в ней такое богатство. Емшан повесили благоухать у дверей, стали думать, как быть с лепестками – то ли вино настоять, то ли высушить, истолочь и бросить на алтарь богини? В конце концов сошлись на том, чтобы сделать розовое масло, и послали мастерам-душмяникам.
Потом, держа в руках прекрасное отжатое масло, Шемхет все думала, кому его отдать, ведь даже касаться флакона ей было неприятно – сразу вспоминался дядя. Хорошо, что она никогда не встречала его, ходя во дворец к Намтару…
А Намтар уже так вырос и называл ее «Хет», не мог выговорить полного имени. И всегда так радовался, когда она к нему приходила. Отдать бы ему это масло, мужчины-то тоже умащивают тела. Но Намтар был еще совсем малыш.
И Шемхет просто оставила масло в храме, отдала Убартум, а та спрятала куда-то, да так, что потом и не нашли. Ум у верховной жрицы был по-прежнему цепкий, но память иногда подводила. Это было немудрено: ей исполнилось восемьдесят лет.
На Убартум Шемхет смотрела с щемящим чувством предстоящей боли. Очень многие вокруг умерли до срока: ее отец, ее братья. Ее сестры, красавица Неруд и умница Инну. Лишь Убартум подошла к границе, с которой одним глазом смотрела на живых, а другим – на мертвых. Шемхет знала, как тяжел бывает уход людей, переживших всех – ничуть не легче, чем уход совсем молодых.
Матери своей она не помнила – та была рабыней, бежала, и за это бегство ее поймали и казнили. Случилось это гораздо раньше, чем Шемхет осознала себя, и она очень любила старую Убартум, так, как дочь, которую никогда никто не любил, но которая очень хочет любить сама.
Однажды Убартум заболела, и Шемхет долго сидела над ней, ходила за ней. Из-за недуга старая жрица сильно злилась, была придирчива и невыносима в общении, так что Шемхет иногда сбегала по делам храма, присылая вместо себя рабынь. Ее мучил стыд, хотя никто не требовал от нее такой самоотверженности, да и у нее как второй после верховной жрицы было много дел. Но так Шемхет понимала долг. У нее слишком многое входило в понятие «долг».
По выздоровлении Убартум сказала ей:
– Надоело со мной возиться? Не бойся. Когда я почувствую, что соскальзываю во тьму забвения и слабости, я приму яд. Вам не придется ходить за мной.
Шемхет хотела возразить, но Убартум перебила ее:
– Не спорь. Не говори ничего. Это мой выбор и мое право. Пресветлая госпожа и так заждалась меня.
Шемхет долго смотрела на нее, а потом кивнула, надеясь про себя, что Убартум проживет в уме и здравии еще долгие, долгие годы.
Сидел Нериглисар на золотом и лазоревом троне, один в вышине своего царственного одиночества. Никого, казалось, он не любил, и никто, казалось, не любил его.
Так думала – или хотела думать – Шемхет. Но если бы она была на двадцать лет старше, то лучше бы поняла царя, как поняла бы и то, насколько они с ним похожи. Но Шемхет была молода и отравлена ядом горя.
Царь был один, но возле него, на одну ступеньку ниже, были многие. Они говорили ему разное:
– Увеличь налоги земледельцам, государь, – это будет хорошо и славно.
– Позволь купцам из Ура торговать беспошлинно – увидишь, какие плоды это принесет.
– Казни Набонида за измену, о государь, ибо он ждет твоей минутной слабости и убьет тебя, стоит тебе отвернуться – и семье твоей тоже не жить.
– Царь иудеев в твоем плену живет вот уже двадцать лет. Отпусти его, и тогда с великой охотой они будут служить тебе – за любовь, не за страх!
– Вели устроить праздник, государь, не смотри слишком пристально на то, что происходит в империи, лучше развлеки себя и потешь.
– Не взять ли тебе еще одну жену, государь? Лидийская царевна вошла в пору семнадцатой весны. Или, может, приберечь ее для царевича? Ему нужна знатная жена.
Лабаши же, сын царя, все дни свои проводил в библиотеках. Пальцы его были красными от глины табличек. Говорили, что он готовится к царствованию. Но он читал не законы и не наставления царей древности, живших и правивших по пятьсот лет подряд, а сказки, рассказы о чужих землях, сказания о звездах. Лабаши знал, что он старший, и знал, что разум его слишком легкий, словно перышко, гонимое ветром. Стоило ему отвлечься, как он начинал улетать за край, за границы, туда, где было море, и цветы, и девушки с золотистыми, а не черными волосами. Усилиями воли он возвращал себя обратно, в каменный Вавилон, за стены, сложенные из многих рядов кирпичей, в самое сердце шатающейся империи.
Но его хватало ненадолго. Он был добр – но недолго добр, он был умен – но недолго умен, он был смел – но недолго смел. Надолго его не хватало. Его голос хотел Нериглисар слушать возле своего трона, но голос Лабаши молчал, а звучал лишь для того, чтобы спеть старинную грустную песню.
Голоса тех, кто просил об освобождении иудейского царя становились все громче. Мягко, вкрадчиво звучали они – и сулили, и обещали.
– Отпусти его, он стар, он удручен годами. Храм его разрушен, сыновья убиты, а глаза выколоты. Зачем держать его здесь? А иудеи могут дать большой выкуп за него, ведь и они здесь, в Вавилоне, если их раздеть, будут неотличимыми от нас. Глаза у них такие же, как у нас, кожа такая же, как наша. Только они верят в одного бога, что очень глупо, и обрезают крайнюю плоть – и по этой примете можно их опознать. Твой отец, Навуходоносор, велел расселить их, чтобы разбить их, но их семя цепко, и они только богатели. Не пора ли еще пользы получить от старика в темнице?
Желтыми глазами глядел Нериглисар, не говорил ни нет, ни да.
Говорили ему иудеи, высоко поднявшиеся иудеи. Говорили ему вавилоняне, которые зависели от иудеев. Говорили ему жрецы, говорили воины, говорили советники.
Великим говорением жил Вавилон.
Но царь молчал – и все начали говорить друг другу. И говорили, что царь не сможет удержаться, выпустит знатного пленника – теперь, когда об этом все говорят.
Сколько стало иудеев в Вавилоне, целая тьма!
Как-то раз, когда Шемхет была на базаре, одна женщина-иудейка поймала ее за рукав и с поклоном попросила следовать за ней.
– Кто-то умер? – спросила Шемхет, недоумевая: с чего иудейке понадобилась жрица Эрешкигаль?
Но женщина только кланялась и тянула ее за руку, и Шемхет – чего бояться ей? – последовала за ней.
Они вошли в один из домов, еще строящийся, совсем пустой, без мебели и утвари. Иудейка по-хозяйски огляделась, и, убедившись, что никого внутри нет, спросила – так, словно уже была уверена в ответе:
– Ты жрица Шемхет?
– Да.
– Я пришла к тебе от имени твоей матери.
– Она давно умерла, – хладнокровно сказала Шемхет.
– Нет. Сарра, младшая дочь Давида, была жива на прошлой неделе, когда я разговаривала с ней.
– Моя мать умерла, – упрямо повторила Шемхет, чувствуя, как сердце ее омывает горячая волна кипящей крови.
– Нет, – так же упрямо ответила женщина. – Она сказала мне: «Рахиль, я знаю, ты будешь в Вавилоне, чтобы способствовать освобождению нашего царя. Тогда, когда был разрушен Храм и пленен наш царь, мне было шестнадцать лет. Я была знатна и прекрасна, а меня сделали
