Печатница. Генеральский масштаб - Алена Шашкова

— Угрожаете, дядюшка? — мысленно досчитав до десяти, спросила я. — Доверенность заверена у нотариуса, который будет свидетельствовать вменяемость отца на тот момент. Это было до болезни. Дату не перепишешь. Суды могут длиться месяцами. А если начнете оспаривать — я потребую аудита всех ваших счетов за последние три года. Для подтверждения вашей благонадежности.

Конечно, я блефовала. Ткнула пальцем в небо.

Но иногда самое главное говорить уверенно, а такие, как этот Карл, которому наверняка было что скрывать, додумывают за тебя. И это прекрасно.

— Ну смотри, племянница. Когда придут кредиторы, я посмотрю, как ты будешь платить им своими красивыми глазками, — прошипел дядюшка, обошел стол и опустил свой длинный узловатый палец на документы, что подпихивал мне. — И это будет твоим единственным шансом.

— Будет день — будет пища, — не сводя взгляда с дяди, произнесла я. — Вы что-то хотели еще?

Пенсне чуть не свалилось с его носа, когда Карл мотнул головой. Дверь захлопнулась. А мне оставалось только с облегчением вздохнуть.

Первый раунд за мной. Хотя нет, вероятнее всего, это была только разминка.

Я нащупала рукой ключ. Варенька не доставала доверенность, даже не смотрела на нее. У девушки была копия, простая, без печатей, которая вместе с остальными побывала в снежной каше. Саму доверенность Варя не решилась нести к губернатору, решив доставать ее только в самом крайнем случае.

И правильно сделала, тут я ей была благодарна, иначе мне пришлось бы с ней попрощаться.

Подошла к окну — оно выходило как раз на улицу. Карл даже толком не застегнулся, просто накинул свое пальто и выскочил на крыльцо. Он раздраженно огляделся, перепрыгнул через две ступеньки и поймал пролетку.

Я заябко поежилась. В доме топили плохо — экономили дрова, а платье, на котором снег окончательно растаял, впитался и просочился к нижним юбкам, облепляло ноги. И это точно не согревало.

Надо было идти наверх, переодеваться. Да только проходить пришлось бы мимо лежачего отца. И я все еще искала в себе силы на это. В груди болезненно сжимался ком, мешая дышать. Это было хуже, чем разговаривать с Карлом. Мне нужно было встретиться с моими собственными кошмарами.

Поэтому задержалась у окна, глядя на веселье гуляющих. Попыталась отвлечься.

Стекло было неравномерным, с пузырьками и утолщениями. В воспоминаниях Варвары яркими пятнами были моменты, когда лучи солнца, распадаясь на этих дефектах, рисовали разноцветные круги на ковре в кабинете отца. Улыбка сама появилась на моих губах, а потом тут же пропала.

Варенька очень любила отца, поэтому непрестанно молилась за его здоровье. Только вот одними молитвами после инсульта не поможешь.

Я подошла к столу, чтобы смять и вышвырнуть в мусорную корзину и хоть так выместить свою злость на Карла. Но взгляд, скользнув по идеальному, немецкому порядку отца, зацепился за наскоро сверстанный лист и приколотую к нему записку.

Пробежавшись глазами по тексту, я не поняла, радоваться мне или плакать. У типографии был заказ.

2.1

Как у него все просто. «Подпиши — и будет счастье». Лжец.

Я не сомневалась, что устроить папенькину смерть ему после этого было бы легче легкого. А что ждало бы саму Вареньку? Улица? Какой-нибудь дом призрения? Или, может, Карл и из этого постарался бы получить выгоду: продать замуж кому-нибудь по сговору — и все. А ведь выставил бы это как «заботу о будущем племянницы».

Тьфу!

Я точно не знала ответы на эти вопросы — не настолько хорошо я учила историю, а, оказывается, зря! Но сдаваться? Подписывать все, что мне подсовывают — ну и не настолько я дурочка.

К тому же в памяти очень вовремя всплыл один случайно подслушанный разговор отца и дяди.

— Карл, типография — это не просто станки! Это обязательства! Это творчество! Это… будущее, в конце концов! — возмущенно убеждал Фридрих, отец Вареньки, своего брата. — А ты — «кабак»! Да как у тебя только язык поворачивается такое говорить про дело нашего отца?

— Брось! Ты посмотри, до чего тебя довело это дело, — возражал Карл. — И выгоды? Пшик! Кому нужно твое будущее в нищете? Ты можешь даже ничего не делать. Просто подпиши доверенность. Я все устрою. Моя идея принесет нам состояние, а этот металлический лом…

Я даже от одного воспоминания чуть не захлебнулась возмущением. Станки Кенига — чуть ли не самое уникальное изобретение со времен самого Гутенберга. А Карл говорил про металлолом! Хотя тоже наверняка лукавил — станки можно было бы продать по хорошей цене.

А ведь тогда папенька поступил мудрее — он оформил генеральную доверенность на ведение дел типографии на Варвару. До которой руки свои загребущие дядя дотянуть не может — она в сейфе английского изготовления, а ключик — у меня на шее. Умно, Варвара Федоровна.

— Варвара, — нетерпеливо окликнул меня гад, когда понял, что я не собираюсь, восхваляя его, ставить свою подпись. — Чего ждешь?

— Я не подпишу, — твердо ответила я.

На продолговатое, противно оплывшее лицо Карла наползла тень.

— Подпишешь, — прошипел он, поднимаясь и опираясь руками на столешницу. — Посмотри, на кого ты похожа! Простая девка, а не баронесса. И ты хочешь управлять делом?

— Да, — даже не моргнув глазом сказала я. — И я буду это делать. По генеральной доверенности от моего отца, хозяина типографии.

— Твой отец недееспособен, а ты — баба, да еще и несовершеннолетняя! А доверенность его теперь — филькина грамота, — начал выходить из себя Карл, от чего у него сильнее стал проскальзывать немецкий акцент. — Любой суд признает, что он был не в себе, когда давал власть девчонке. Я здесь хозяин! Я уже говорил с полицмейстером.

— Угрожаете, дядюшка? — мысленно досчитав до десяти, спросила я. — Доверенность заверена у нотариуса, который будет свидетельствовать вменяемость отца на тот момент. Это было до болезни. Дату не перепишешь. Суды могут длиться месяцами. А если начнете оспаривать — я потребую аудита всех ваших счетов за последние три года. Для подтверждения вашей благонадежности.

Конечно, я блефовала. Ткнула пальцем в небо.

Но иногда