Книга об американской поэзии - Григорий Михайлович Кружков
2. «Старая лошадь»
Вернемся к дебютной книге Уоллеса Стивенса. Первая черта, которая отличает «Фисгармонию» и которая сразу бросается в глаза, – ироническое отстранение автора от героев своих стихов. Перед нами проходит целая галерея комических масок; часто они явлены нам лишь в названиях стихотворений, странных и сбивающих с толку. Возьмем, например, вот это:
Несчастья Дона Йоста
Закончилась битва с солнцем,
И плоть моя, старая лошадь,
Уже ничего не помнит.
Плодились и умирали
Желанья – и сами были
Оракулами пораженья.
А старая глупая лошадь,
Заложница этой бури
И непобедимого солнца,
Носившая в себе свои мысли,
И рабство, и гибель, и бурю,
Уже ничего не помнит.
Здесь, говоря по-простому, речь идет о жизненной битве человека – его «битве с солнцем», неизменно кончающейся поражением. «Старая глупая лошадь» – так поэт называет бренную плоть, животное начало в человеке. Тут, конечно, слышится Франциск Ассизский, обращавшийся к своему телу: «братец Осел». Поэт вспоминает свои желания, плодившиеся и умиравшие, и понимает, что они были лишь предвестниками гибели, что его смертное «я» – лишь заложник непобедимого солнца и той космической бури, которая задела и смела его своим крылом.
Это могло бы быть грустным и серьезным стихотворением, но название радикально корректирует содержание. Смертная участь человека трактуется как цепь «несчастий», которые почему-то падают на его голову как некое случайное невезение (что само по себе смешно). Герой стихотворения назван Доном Йостом, что связывает его, с одной стороны, с незадачливым Дон Кихотом, а с другой стороны, с нидерландским происхождением Стивенса, о котором он никогда не забывал (например, Йост ван ден Вондел – имя нидерландского поэта и драматурга XVII века).
3. «Непостижимый и простой»
Но маска выбирается не обязательно в страдательном залоге; бывает, что это маска господина и даже демиурга. Таково стихотворение «Чаепитие во дворце Хуна». Только не спрашивайте, пожалуйста, кто такой Хун (Hoon). В особенности не спрашивайте самого Стивенса, который не преминет поиздеваться над вами, сообщив, что, во-первых, этот Хун – сын старины Хуна (или Хоона), который не исключено, что голландец. И во-вторых, что это имя может быть шифрованным обозначением для «самого одинокого состояния небес и космоса»[28].
С первых слов герой стихотворения заявляет о своей равновеликости не более и не менее, как самому Солнцу:
И даже шаром пурпурным клонясь
На запад сквозь прозрачно-серый дым,
Я оставался тем же, кем я был.
Какой елей обрызгал мне чело?
Какой в ушах моих раздался гимн?
Какой лицо мне охлестнул прибой?
Он равняет себя с помазанником Небес («Какой елей обрызгал мне чело?»), потом – с творцом гимнов и, наконец, с создателем всего сущего:
Мой дух излил тот золотой елей,
Мой слух сам создал гимны и внимал.
Я сам был беспредельностью морей.
Я миром был, в котором я ступал,
Все исходило из меня. Таков
Я был – непостижимый и простой.
Образ поэта-мага, создающего мир в бесконечно повторяющемся творческом акте, известен из древнейшей поэзии мира. Вспоминаются, в частности, речения легендарного древневаллийского Талиесина и не менее легендарного древнеирландского певца Амергина:
Я сохач – семи суков
Я родник – среди равнин
Я гроза – над глубиной
Я слеза – ночной травы
Я стервятник – на скале
Я репейник – на лугу
Я колдун – кто как не я
Создал солнце и луну?
Только вот при чем тут чаепитие, не совсем понятно. Критики пишут, что «чай» у Стивенса – метафора поэзии[29]. Оборванные и засушенные листья, превращенные в коробочку сухих лепестков (книга), и, наконец, чтение, заключающее в себе превращение этих листьев в благоуханный напиток, – такова логика метафоры. Возможно, так оно и есть, и именно под этим углом должно быть прочитано и предпоследнее стихотворение «Фисгармонии»:
Вечерний чай
Когда в парке увянет от заморозков
«Слоновье ухо»
И листы по дорожкам
Побегут, словно крысы,
Свет от лампы твоей
Скользнет на подушку,
Словно отсветы на берегу
Или тени от зонтиков
На далекой Яве.
Свет от лампы и подушка, и воображение, которое отлетает далеко отсюда, – да, гипотеза похожа на правду. В таком случае это короткое стихотворение есть заключительное envoi, стихи при посылке книги. Но догадаться об этом непросто.
4. Питер Пигва музицирует
Ироническое или странное до абсурда название – часто тот последний штрих, которым Стивенс венчает свои одновременно патетические и иронические стихотворения. Таково название его четырехчастной пьесы «Питер Пигва за клавикордами». Ее сюжет – прекрасная Сусанна, увиденная глазами ветхих старцев, которых все еще волнует подобное зрелище. Мало того что гимн женской красоте с самого начала остранен таким углом восприятия, – он остранен вторично притянутым сюда за уши Питером Пигвой. Напомним, что это имя шекспировского столяра[30], а также автора и режиссера «прежалостной комедии» о Фисбе и Пираме, которую труппа ремесленников готовит к свадьбе герцога Тезея и королевы амазонок Ипполиты («Сон в летнюю ночь»). Этот самый Пигва усажен за клавикорды бренчать и раздумывать о красоте Сусанны:
В зеленой воде
Прозрачной
Сусанна лежала,
Нежась.
Касания струй
Ласкали ее,
Искали ее,
Была в них
Робость и свежесть.
Под яблонями
На берегу
Сусанна стояла,
Ее знобило,
И не было сил
Навлечь покрывало.
Сусанна шла по траве
Ногами нагими.
Зефиры сновали вокруг,
Как рабыни,
С шарфами прозрачными
И кружевными…
Почему для воспевания Сусанны нужно было вызывать на сцену Питера Пигву, одного из самых нелепых шекспировских персонажей, не сумевшего даже грамотно прочесть собственный пролог, – неизвестно. Вероятно, нелепость – в данном случае плюс, ибо дает возможность снизить патетику ситуации до приемлемого уровня. И вообще, Стивенс уже успел приучить нас, что авторская прихоть священна!
5. Кубинский доктор
К
