Книга об американской поэзии - Григорий Михайлович Кружков
Хотя, пожалуй, сущее – не это.
Оно – не пагуба, не даже незнакомка,
Которая глядит на вас глазами
Темнее бездн. Я говорю не для
Бряцанья лирного. Я утверждаю,
Что все сравнения тут не годятся:
Ни ангелы, ни ангельские трубы —
Тирли-руру, ни струны – трям-пам-пам;
Они не расколдовывают пропасть,
Что отделяет наше представленье
От сущности. Сей маленький пробел
И есть дупло невидимого древа,
Что в некий, ныне подзабытый, год,
Без лета и зимы, вмещало Змия
Извилистого, до сих пор живого
В двусмысленных напевах наших лир.
Придет пора – сольются яд и мудрость,
И захромает ветхий голубок,
И тяжко будет то, что мы узнаем
В тот день.
Поясница
Возможно. Очень может быть.
Как сущее понять? Оно капризно
И вечно дергается, как от боли.
Прилично одетый мужчина с бородой
А за последним «нет» приходит «да»,
И мир висит на этом волоске,
«Нет» – это ночь, «да» – это ясный день,
Пускай отвергнутое соскользнет
За водопад заката, – но одно
Останется надежное – пускай
Ничтожное, как усики сверчка,
Случайное, как фраза, целый день
Твердимая в уме и так и сяк,
Последнее – то, что важней всего, —
Останется – и ты не одинок,
Мир в сердце и зеленая листва.
А только и всего, что горстка слов,
Сама себе поверившая речь,
Сквозь сон у изголовья странный звук,
Как бы жужжащий крылышками эльф,
Всю ночь над спящим домом, в тишине —
Жужжащий разливающийся свет…
И ненасытный, недовольный ум.
Спокойно было в доме, тихо в мире
Спокойно было в доме, тихо в мире.
Читатель обратился в книгу. Ночь
Была одушевленной жизнью книги.
Спокойно было в доме, тихо в мире.
Слова звучали словно не из книги,
А из самой ожившей тишины,
Пока читатель вслушивался в них,
С усердьем наклоняясь над страницей.
Ночь летняя была оправой правды.
Дом замер, чтобы мысли не нарушить.
Стоявшая над домом тишина,
Как страж, хранила цельность этой мысли.
И правды не было другой – лишь эта
Мир обнимающая тишина,
Ночь летняя, и книга, и читатель,
Склоняющийся за полночь над книгой.
Сова в саркофаге
I
Три тени скользят меж мертвых: высокий сон,
Своей высокостью утешающий их, высокий мир,
На чьих плечах покоятся небеса, —
Два брата, – и третья тень, что во тьме
Прощается шепотом, обращаясь к тем,
Которые не могут сами сказать «прощай».
Три эти тени зримы пытливым очам,
Которые не могут закрыться и в темноте.
Этот шепот слышен ушам, потому что слух
Повторяет безмолвно звуки прощальных фраз.
Эти тени – не символы непроницаемых тайн
И не косные глыбы мрака. Они скользят
В той прозрачной ночи, которой не нужен свет,
В той стихии, что тяжести времени лишена
И весь мир собой обнимает, как мысль – мечту.
Этот сон не только брат, но также отец,
Этот мир иначе еще называют покой;
А та, что во тьме меж сном и небытием,
Как птица ночная, вскрикивает: храни,
Храни ту память, что я оставляю тебе,
Храни и прощай, – есть великая матерь земли,
Матерь живущих и матерь мертвых. Темна
Дума об этой троице темных теней,
Ибо они, как желанья смертных, темны.
II
И день пришел – тот день, когда человек,
Живущий средь мнимых, мысленных величин,
Внезапно узрел их в серенькой дымке дня
Ярчайшим чудом, которое есть и грядет, —
Задумывая исход из шаткости дней
В незыблемое и вечное, что грядет,
В то даже не время, а место или, скорей,
Подобье места, столь сходного с нашей землей,
Что это сходство в нем разбередило струну
Какой-то узывной, нестерпимой тоски:
Какого-то сретения в ярко-желтых лучах —
Ожившей памяти свет в ослепших очах.
III
И он увидел на высотах сна
Клубящиеся складки белизны,
Как груды пышных взвихренных одежд
Иль гряды гор, плывущие сквозь дым
Ночей и дней, пронизанные вкось
(И там всего сильней, где волны их
Сходя на нет, сливались в ровный фон)
Сиреневым свечением глубин,
Что обнимало эту массу тел
И, обнимая, придавало смысл
Морщинам, складкам их и завиткам,
Подобным следу ветра на воде,
Когда промчится ветер. Этот сон
Был белизною высшего ума,
Сияньем, раскаляющим сильней,
Чем солнце, окольцованный зрачок…
Он глубоко вдохнул и ощутил
Покой родного, сбывшегося сна.
IV
Как всадник на арабском жеребце,
Резной и цельный, как кленовый лист,
В мерцающих доспехах мишуры
Мир-утешитель перед ним стоял,
Горя и не сгорая в пламенах
Брильянтовых блуждающих огней.
И это был Мир-в-Смерти, это был
Брат сна, нечеловеческий покой,
С девизом Абсолюта на груди,
С каменьем колдовским на раменах,
Один из чистых духов пустоты,
В мерцающем сиянье дивных риз:
Веками вышивала их мечта,
Их нити золотые, их стежки,
Сомнений вечно вьющийся узор,
И алфавит цветочный – чтобы гадать,
Какая в судный час нас ждет
