Брак и семья в средние века - Фрэнсис Гис

это будет вина, как не ваша, за то, что дерево содержалось столь противоестественно? Без сомнения, это именно то, что вы делаете с вашими мальчиками. Причащением они посажены в сад церкви, чтобы вырасти и приносить плоды Господу. Но вы так запугиваете их и окружаете со всех сторон угрозами и ударами, что они полностью лишены свободы. И, будучи столь неблагоразумно угнетаемы, они питают и приветствуют и вынашивают в себе зло и дурные мысли, как тернии, и лелеют эти мысли так страстно, что упрямо отвергают все, что может способствовать их исправлению. Поэтому, не ощущая ни любви, ни жалости, ни доброжелательства, ни нежности с вашей стороны, они верят, что все ваши действия происходят от ненависти и злобы к ним. Результат прискорбен: по мере того, как растут их тела, усиливается и их ненависть вместе с их склонностью ко злу — и вот они готовы к любым нечестным поступкам и пороку.

Почему, вопрошает Ансельм, этот настоятель был так настроен против мальчиков? Разве они не были плотью и кровью, как и он сам? Разве он бы хотел, чтобы с ним обращались, как с ними, чтобы он стал тем, чем станут они? Ансельм сравнивает роль учителя с ювелиром, который обрабатывает листки драгоценного металла мягким искусным давлением, а не ударами. Учитель должен применять ободрение, отеческое сочувствие и мягкость.

Настоятель утверждал, что они «делают все, чтобы насильственно привить им здоровые и мужественные привычки». Ансельм объясняет: «Хлеб и другая твердая пища» хороши для тех, кто достаточно повзрослел, чтобы есть ее, но если кормить такой пищей грудного ребенка и не давать ему молока, он «скорее умрет от голода, чем окрепнет на такой диете». Слабая душа нуждается в молоке: «мягкости, доброте, сострадании, веселом ободрении, любовной снисходительности и многом другом подобном»[618].

Другой церковный деятель конца XI в., видимо, связал терпимость Ансельма к детям с церковными интересами. Четырем мальчикам благородного происхождения, обучавшимся в Рамсейском аббатстве, было позволено играть за пределами монастыря в определенное время, «они будут истощены жесткостью Устава, если не включить отдых». Во время одной из прогулок, они попытались звонить в колокола на колокольне и разбили обод одного из колоколов. Рассерженные монахи настаивали, чтобы аббат наказал их. Но настоятель отказался, так как урон был нанесен случайно, а не по злому умыслу. Он мудро добавил, что поскольку мальчики благородного происхождения, они, возможно, воздадут аббатству стократ, когда «достигнут возраста зрелости»[619].

Вплоть до конца Средневековья немногие записанные сведения о детстве содержатся в житиях святых и церковных деятелей. Одним из них является биография св. Петра Дамиани (1007–1072 гг.), написанная его учеником Иоанном из Лоди. Петр родился в Равенне у матери, «измученной беременностями». Его семья была настолько многочисленна и так бедна, что его старший брат горько посетовал, что мать добавила к переполненному дому еще одного претендента на скудное наследство. Отчаявшаяся мать, говоря, что она совершенно несчастна и недостойна жить, полностью отвергла младенца и отказалась кормить его, держать его и даже касаться его. Ребенок, «брошенный прежде, чем он научился жить», так ослаб, что едва мог кричать; «только неслышный шепот вылетал из его едва трепещущей грудки». В этот момент вмешалась служанка из семьи Петра; она укоряла мать младенца за отсутствие материнского чувства, которое имеют и львицы, и тигрицы к своим щенкам. Как может христианка отвергнуть ребенка, созданного по образу Божьему и оформившегося в ее собственной утробе? Сняв с младенца пеленки, женщина обогрела его у огня и смазала его тело маслом, так что нежные ножки и ручки, обернутые припарками с растопленным жиром, розовели по мере того, как к ним возвращалось жизненное тепло, и красота младенчества расцвела снова». Материнские чувства пробудились, и мать Петра начала кормить младенца.

Несколькими годами позднее оба родителя умерли, и Петр был принят в семью того самого старшего брата, который возражал против его рождения. И брат, и его жена, которая выполняла роль мачехи, сурово обращались с ним, кормя его помоями, пригодными для свиней, одевая его в лохмотья, пиная и избивая его, и, наконец, они выгнали его из дома пасти свиней. Но затем другой, более добрый брат взял над ним опеку и окружил его любовью, которая, «казалось, превышает отцовскую любовь». Этот брат стал протоиереем Равенны и позаботился о карьере Петра, сначала учителя, а затем прелата и главы реформистского движения церкви XI в.[620].

Другой рассказ о средневековом ребенке, одно из немногих личностных повествований, дошедших до нас, — автобиография Гвиберта Ножанского, написанная около 1115 г.[621] Его отец, рыцарь, происходил из семьи кастеляна в Клермонте, и Гвиберт был самым младшим из нескольких сыновей. Брак его родителей заключили, когда они были еще очень молоды, она — «едва ли достигла брачного возраста», а он был «сущим юношей»[622]. Хотя мать, видимо, была сексуально фригидной, Гвиберт утверждает, что она любила отца и после его смерти его имя «так часто звучало у нее на устах, что казалось, что ее ум не обращается ни к какому иному предмету»[623].

Мать Гвиберта чуть не умерла при его родах — она рожала «почти всю Святую Пятницу» и часть Святой Субботы — и его отец и родственники дали обет на алтаре в церкви Девы Марии в Клермонте, что «если родится ребенок мужского пола, то его отдадут служить Господу и Богоматери, а если ребенок будет низшего пола, то и она будет отдана на то же служение». Немедленно родился ребенок, «и при этом своевременном рождении все возрадовались только спасению моей матери — ребенок же был таким ничтожным предметом»[624].

Меньше, чем через год, отец Гвиберта умер. Его мать не вышла снова замуж, но она господствовала над детством Гвиберта. Он почитал ее совершенством женственности, и считал, что никогда не достигнет ее достоинств: она была красива, целомудренна, горда, сильна, умна и добродетельна. Она была «единственным личным владением, которое у меня было в мире», единственным человеком за всю его жизнь, с которым у него были близкие отношения[625]. Болезненный ребенок, «слабый малыш, почти недоносок», первые годы жизни Гвиберт сосредоточил на себе внимание матери. Она окружила его няньками и облекала «мое тельце прекрасными одеждами, так что мне потворствовали, как сыновьям королей и графов»[626]. Когда он достиг шести лет и выучил «форму букв, но еще не мог складывать их в слоги», она наняла учителя, поставив условием, что он оставит всех других учеников и будет проводить свое время только с Гвибертом.