История Рима. Царский Рим в Тирренской Италии - Юлий Беркович Циркин
Нуме приписывают создание ремесленных коллегий, среди которых были объединения ювелиров, плотников, красильщиков, сапожников, медников, валяльщиков шерсти и гончаров (Plut. Numa 17). Этим число ремесленных профессий не ограничивалось, т. к. Плутарх говорит, что ремесленники остальных профессий были сведены в одну коллегию. Каков был масштаб этих коллегий, какова была доля ремесленников в общем населении Рима, сказать невозможно. Но в настоящее время признается историчность самого факта: существование таких коллегий в очень ранние времена царского Рима, а археологические находки подтверждают существование римского ремесла[857]. При этом встает вопрос о сосуществовании ремесленных коллегий с трибами и куриями. Объединялись ли ремесленники вне зависимости от их принадлежности к этим объединениям? Или же они объединяли людей, в эти объединения не входивших? В этрусских городах ремесленники, как кажется, существовали вне гражданского коллектива данного города. Не исключено (хотя утверждать это пока невозможно), что и римские ремесленники, независимо от их происхождения, оказывались чуждыми римскому народу, объединенному в трибы и курии, и созданием коллегий Нума структурировал эту часть римского населения. Если это так, то в Риме возникали корпорации, стоявшие вне трибутно-куриатной системы. Коллегии были не только профессиональными, но и религиозными организациями[858]. В результате возникали сакральные объединения вне родов и фамилий как культовых единиц.
В традиции Нума Помпилий был идеальным царем. Он якобы еще и до появления в Риме славился своей мудростью и благочестием. Возникла даже идея, что будущий царь был учеником Пифагора, назвав даже своего сына по имени одного из сыновей Пифагора (Plut. Numa 8). Когда эта идея возникла, сказать трудно, но она уже присутствовала у Варрона. Цицерон (de re р. II 15, 28) вкладывает в уста Манилия утверждение, что «старшие» называли Нуму учеником Пифагора. Цицероновский диалог был написан в 54–51 гг.[859], а действие его происходит в 129 г. (I, 9, 14). Поэтому не совсем ясно, надо ли под неназванными maiores подразумевать предшественников самого Цицерона или героев его произведения. Во всяком случае, можно говорить, что представление о Пифагоре как об учителе Нумы во времена Цицерона уже укоренилось. Плутарх (Numa 8) и Плиний (XXXIV 26) говорили о статуе Пифагора, поставленной на римском форуме, причем Плиний отметил, что постановка статуи в соответствии с предписанием оракула относится ко времени Самнитской войны. К сожалению, он не уточнил, о какой из трех Самнитских войн идет речь. Но даже если говорить о третьей войне (действительно, очень тяжелой для Рима, что и могло заставить римлян обратиться к греческому оракулу), то это относилось к началу III в.[860] Пифагор здесь представлен самым мудрым из эллинов. Поэтому неудивительно, что возникла идея о связи мудрого римского царя и греческого мыслителя[861]. Ее питательной средой была, возможно, эллинофильская группировка римской аристократии, связанная с фракцией Сципионов[862]. Идея это, однако, вызвала решительное возражение римских интеллектуалов поздней республики и начала империи, поскольку решительно противоречила всем известной хронологии. Уже в том же диалоге Цицерона именно на этом основании сам Сципион говорит о нелепости таких разговоров.
Каким бы мудрым римляне ни считали Пифагора, мысль о такой связи явно оставалась уделом интеллектуальной элиты, которая могла осмыслить схожести деятельности Нумы и идей самосского мудреца, о чем много писал Плутарх (Numa 8; 14). В народе мудрость второго царя связывали не с эллинскими идеями, а с природными римскими божествами. Говорили о беседах Нумы с Пиком, Фавном и даже самим Юпитером (Plut. Numa 15). Но в основном собеседницей Нумы была для римлян камена Эгерия, которую даже называли тайной женой овдовевшего царя. Именно ее считали диктующей царю все его мероприятия, которые, таким образом, рассматривались как проявления божественной воли, и вокруг его фигуры сложился собственный миф. Его следы прослеживаются уже в первых памятниках латинской литературы в начале III в. и сохраняются в поэзии, по крайней мере, до Овидия[863]. Интеллектуалы более позднего времени, как, например, Цицерон (leg. I, 1, 4), принять его не могли, но, не решаясь отвергнуть, пытались дать ему рациональное обоснование, сводимое в основном к сознательному обману ради лучшего усвоения современными царю римлянами его актов (Liv. I, 19, 5; 21, 3; Dion. Hal. II, 61, 1; Flor. I, 2, 3). И это, по мысли соответствующих авторов, никак не умаляло достоинств Нумы, ибо объяснялось невежеством тогдашних римлян. В рассказах о Нуме (в отличие опять же от Ромула) не содержится никаких пейоративных моментов.
С одной стороны, Нума продолжил дело Ромула, став фактически вторым основателем Рима, а с другой, противоположен ему. В отличие от Ромула он не вел ни одной войны. По словам Ливия (I, 19, 1), он практически создал новый город на основах права, законов и нравов (iure, legibus ас moribus). Именно эти качества — ius, leges, mores — лежали в основе римского юридическо-политической ментальности в течение всей римской истории. И римляне возводили их ко второму царю Рима. Нума отличался от своего предшественника и в еще одном аспекте. Как и Ромул, Нума стал персонажем римского мифа. Но если и рождение, и смерть Ромула были связаны с божественным миром (сын Марса и после смерти превратившийся в Квирина), то Нума был полностью смертным человеком, младшим сыном некоего Помпония (Plut. Numa 3), в конце жизни он не исчез, а
