Миры славянской мифологии. Таинственные существа и древние культы - Лиз Грюэль-Апер

или одной из моих дочерей?» («Иван коровий сын»), и из-за отказа героя начинается бой. Не является ли дракон родоначальником/представителем женского/материнского клана, пользующегося магией? Это возвращает нас к Морскому царю, также иногда именуемому Чудо-Юдо («Иван коровий сын», «Иван Быкович»). Представление о драконе как о предводителе материнского клана прослеживается здесь достаточно ясно, и то же самое можно сказать о черте.

Таким образом, старинная восточнославянская сказка отражает архаический образ змея/дракона-пожирателя, который со временем трансформируется в змея/дракона-воителя. Функцию пожирания/поглощения перенимает его женская ипостась, особенно опасная. Герой использует как волшебные, так и классические методы борьбы, чтобы одержать победу над соперником. Он рожден противником дракона и обладает теми же способностями (например, свистит, как он, и забивает его в землю).

Реже дракон (точнее, змей и в большей степени змея) показывает себя с положительной стороны. Несмотря на грозную внешность, он/она охраняет крепость, в которой находится, например, чудесное снадобье. Бывает, что герою именно оно и нужно (см. вариант сказки «Царевна черна коса» [47]: «Вокруг крепости спит змея, кольцом свернулась, хвост в зубах держит…»). Змей/змея может воскресить мертвого ребенка (вариант сказки «Притворная болезнь» I [48]; он/она служит волшебным помощником Ивана («Царевна змея» [49], «Марко Богатый и Василий Бесчастный» [50], «Елена Премудрая» II [51]). Это превращает его/ее в дружественную силу, что опять роднит его/ее с чертом. Такая амбивалентность подтверждает эволюционистский подход, который Пропп успешно применял на международном уровне, но недостаточно – к восточнославянской сказке.

Другой подход, юмористический, представлен слабее: в нем змей/дракон рассматривается как подобие черта. В некоторых сказках змей становится объектом шуток. Так, в «Цыгане и змее» [52] змей играет роль обманутого великана/черта; в «Елене Премудрой» II герой беззастенчиво над ним насмехается, утверждая, что он – его сын: «Забыл, что ли, как, пустив ветры, родил меня на свет?», и превращает его в своего волшебного помощника. Такое обращение со змеем встречается редко, поскольку он все-таки символ невероятной силы, но здесь можно усмотреть способность сказочника за счет юмора дистанцироваться от застарелых страхов.

Образ дракона/змея в сказке насыщеннее и разнообразнее, чем во многих других фольклорных жанрах, к которым мы теперь переходим.

Другие фольклорные жанры

Битва с драконом – нечастый сюжет былины. Единственная былина, посвященная ему, в разных вариантах, – это «Добрыня и змей». В ней змей живет в реке Пучай. Это огненная река, изрыгающая пламя. Она не только является местом жительства змея, но и утаскивает любого, кто к ней подойдет, в его пещеру. Он же, естественно, пожирает зазевавшегося путника. Река Пучай символизирует поглощающую силу воды. Змей – повелитель одновременно воды, огня, бури и камня. Это генерализованный образ хозяина (иногда хозяйки) природных стихий, на этот раз враждебный человеку.

Между богатырем Добрыней и змеем происходят одна за другой две битвы. Первую провоцирует желание Добрыни искупаться в реке, несмотря на предупреждение матери. Он не вооружен, потому что оставил оружие на берегу. Когда дракон начинает грозить ему, готовясь его сжечь/пожрать, Добрыня хватает «колпак земли греческой» и бьет им змея. Выражение «земля греческая», на первый взгляд неуместное, как и «колпак» [53], в действительности является отсылкой к христианизации Руси под византийским влиянием (по мнению специалистов). Второй бой происходит уже по приказанию князя Владимира: последний отправляет богатыря выручить свою племянницу Забаву, похищенную драконом. Добрыня убивает чудовище, отрубая ему головы. Из его чрева одновременно выходят и Забава, и многочисленные русские пленницы, которых он когда-то проглотил. Оружие не упоминается, бой не описан, и мы знаем только, что герой отрубил двенадцать голов.

Как показывает Пропп, суть былины состоит в том, чтобы, с одной стороны, подчеркнуть силу христианской православной идеологии по сравнению с язычеством, с другой – укрепить патриотический дух. Образ змея здесь намеренно упрощенный.

Это еще в большей мере относится к религиозной легенде. В легенде о святом Георгии и драконе, изученной Проппом, дракон – фигура абстрактная, символизирующая абсолютное зло; герой даже не пытается вступать с ним в сражение, потому что защищен божественной силой, позволяющей ему сразу нанести смертельный удар. В достаточно любопытной версии, изложенной Афанасьевым, Егорий (Георгий) убивает множество змей своим мечом и, чтобы не утонуть в их крови, просит Землю-матушку впитать эту кровь, что она и делает. Здесь явно выражен страх перед утоплением – не только героя, но и автора легенды.

Следует отметить, что эпическая былина не всегда негативно освещает это мифическое животное. Так, в былине о рождении Вольги он появляется от союза его матери со змеем. В былине о богатыре Потыке у змея находится живая и мертвая вода; Потык должен убить его, отрубить ему голову и потереть ее о тело своей мертвой жены, чтобы та воскресла.

Таким образом, мифический змей – фигура в высшей мере противоречивая. Порождение земли (Матери-земли), он обладает бесконечной властью, гораздо большей, чем черт, дух болота. Поэтому его сложнее победить или высмеять. Такая природная связь с землей объясняет связанные с ним поверья (и не только у славян). Отрицательный аспект этого персонажа остается доминирующим, но и в XIX веке его положительная сторона не забывается.

В заключение скажем, что исследование враждебных сил в народной традиции, славянской и прочих, заслуживает внимания: эти силы не только отражают древние страхи и предубеждения, но и являются свидетельствами цензуры, религиозной и политической, в разные исторические периоды, а также источником ценнейших данных о верованиях, обрядах, предрассудках, менталитете и особенностях социальной организации в древнейшие времена.

XI. Народная христианская мифология

Православное христианство стало государственной религией Киевской Руси в конце Х века. Медленно принимаемая языческим, преимущественно крестьянским, населением, новая идеология пережила трансформации, соответствовавшие народному менталитету. Крестьянство не спешило отказываться от былых представлений и глубоко укоренившихся верований. Новые понятия оно приспосабливало к своим нуждам и чаяниям, которые могли варьироваться в зависимости от региона. Далее мы рассмотрим, как мифологические образы православного христианства были трансформированы крестьянским народом.

Христианская религия установилась в других славянских странах (западных и южных) – в двух разновидностях, католической либо православной, – раньше, чем на Руси. Сведения о том, какие формы принимало у них народное христианство, к сожалению, крайне скудны.

1. Бог, богоматерь, прасковья-пятница

БОГ

Корень «бог», иранского происхождения [1] по этимологическим словарям, но широко ассимилированный в славянских языках, встречается в словах с разным смыслом, но всегда в связи с верховной силой: его можно обнаружить в слове, означающем «дьявол» (на сербском); в другом, означающем вредоносную женскую сущность (богиня) (на украинском и польском). На русском этот корень встречается в словах, означающих «клясться» или «клятва» (божиться, божба); в множественном числе