Операция «Немезис». История возмездия за геноцид армян - Эрик Богосян
Оставшись один, Тейлирян побрел в сад, тянувшийся вдоль дома. Ужас потряс его, повеяло тепловатым запахом крови, и еще до того как он понял, что произошло, он потерял сознание, упав на влажную весеннюю почву. Он очнулся от шума ворон, в сумерках, садящихся на деревья. Не в силах унять дрожь, не понимая, как он оказался в саду своего детства, Тейлирян вышел к площади. Дезориентированный, потерянный и опустошенный от страха, он побрел к дому бывших соседей.
Вдруг перед ним словно материализовалось видение. Во дворе стоял его старший брат. Однако то была не галлюцинация, а сам Мисак во плоти и крови! Братья упали в объятия друг друга. Брат Тейлиряна только что вернулся из Сербии в поисках семьи. Поняв, что Согомон болен, Мисак провел его в дом соседа.
Их соседи обратились в ислам, поэтому им разрешили остаться в Эрзинджане и не тронули их. Изначально османы придерживались такой политики. Обращение сулило истинное спасение – причем буквально: служило средством спасения жизни. «Чтобы избежать тисков диктатуры комитета „ЕиП“, многие армяне считали себя обязанными принять ислам». Основное внимание уделялось детям: «В то время как османские власти намеревались убить всех взрослых армян мужского пола, женщинам и детям они иногда предоставляли выбор, предлагая принять ислам». Сначала некоторую свободу действий предлагали и армянам-католикам, что было явно политическим шагом со стороны Высокой Порты. Со временем, однако, обращение перестало быть гарантией от смертного приговора, и даже принявших ислам армян депортировали.
Опубликованный в 2004 году в Турции бестселлер «Моя бабушка» пролил чуть больше света на судьбу детей, обращенных почти сто лет назад в ислам и ассимилированных в турецкое общество. «Моя бабушка» – это история Сехер, матриарха большой турецкой семьи, писательницы Фетхие Четин. В 1975 году Сехер позвала свою двадцатипятилетнюю внучку, чтобы признаться ей: «Меня звали Грануш». Слова показались Фетхие странными, так как это было христианское армянское имя. Как ее бабушку-мусульманку могли так звать? Старушка объяснила, что, когда она была совсем маленькой, ее и брата усыновили две разные турецкие семьи, чтобы спасти от депортации. Ее брат Хорен работал пастухом в соседнем городе. Грануш взяли в дом в качестве домашней служанки. Жизнь была нелегкой, но караван ушел без нее, что, скорее всего, спасло ей жизнь. Смысл бабушкиных слов постепенно дошел до Фетхие: выходит, она, турчанка, имела армянские корни.
После войны отец Грануш, во время депортаций трудившийся на заработках в Америке, отправился в Алеппо. Там он нанял контрабандиста, работавшего на турецко-сирийской границе. План заключался в том, чтобы тот нашел его детей и вывез их в Сирию. План осуществился лишь наполовину. Хорен вернулся к отцу, а Грануш – нет. Маленькая девочка выросла мусульманкой, членом турецкой семьи. Для всех она была турчанкой и мусульманкой. Теперь же, на закате жизни, она посвятила в свою тайну внучку, потому что перед смертью хотела связаться с братом. Она считала, что он все это время жил в Америке, и, зная, что у Фетхие были друзья в зарубежных академических кругах, она решила, что внучка поможет найти его. Действительно, во время поездки в Чикаго один из коллег-ученых Фетхие посмотрел в телефонный справочник и обнаружил там семью Хорена Гадаряна, брата Грануш.
Увы, Хорен вскоре умер, и сестре так и не довелось воссоединиться с братом. Тем не менее, родственная связь была установлена. Бабушка Фетхие дожила до девяноста пяти лет и скончалась в 2000 году. Со своей американской родней она не увиделась. Но Фетхие добралась до Нью-Йорка и навестила Бедросянов, семью своей двоюродной бабушки, которые приняли ее как давно потерянную родственницу, которой она, собственно, и была.
Публикация «Моей бабушки» потрясла турецкое общество. Из мемуаров следовало, что в Турции выжили тысячи, если не десятки тысяч таких вот бывших христианских «бабушек». А если это правда, что это говорит о «турецкости»? О чистоте крови? Как говорится в предисловии к книге: «По некоторым оценкам, существуют около двух миллионов турок, у которых по крайней мере один из предков – армянского происхождения».
Иностранные миссионеры, следуя гротескному толкованию веры, порой возносили благодарность Богу за стойкость своих армянских последователей, даже когда их вели на верную смерть. Мария Якобсен, датская миссионерка, 10 июля 1915 года записывает в своем дневнике: «Теперь мы узнали, что любому, кто станет магометанином, будет разрешено остаться здесь в мире, и они приходят один за другим, чтобы спросить нашего совета. Конечно же, мы не можем никому советовать предать свою веру». 24 октября она пишет о человеке, воскликнувшем на ее глазах: «Они пытаются сделать нас мусульманами, но я принял решение. Я не могу этого сделать. Я предпочту быть убитым». Якобсен добавляет, обращаясь к Богу: «Боже, помоги ему выстоять до конца». В 1917 году, видя, как последние оставшиеся в живых умирают от голода прямо у нее на глазах, Якобсен пишет: «Здесь все еще есть люди, принадлежащие Господу, которые не запятнали свои одежды грехом».
Тейлирян тихо сидел в столовой полуразрушенного соседского дома, выжившие рассказывали истории своих скитаний, стол накрыли по-праздничному: со сладким хлебом чорег[74], яйцами, сыром и соленьями. Обменивались слухами. Мисака и Согомона чествовали как отважных воинов. Но Согомон не смог заставить себя улыбаться. Что можно было сказать о 25 000 армянах, мирно проживавших в Эрзинджане? Правда была слишком ужасна, чтобы взглянуть ей в лицо.
Пять лет спустя, когда Согомон Тейлирян выступал на берлинском суде, он уже знал, что жителей его города собрали вместе и убили, но все еще не знал подробностей этих убийств. С тех пор историкам удалось восстановить события и понять, как были уничтожены армяне Эрзинджана.
По обыкновению, депортация началась с облавы на армян из политически активной элиты. После ареста их подвергали пыткам и казнили без суда и следствия. Затем в воскресенье, 16 мая 1915 года, эрзинджанский священник, отец Месроп, получил приказ от местных турецких властей предупредить свой народ о грядущей депортации. 18 мая шестнадцать самых зажиточных семей города отправили в Конью – засушливый, негостеприимный, почти исключительно мусульманский город, примерно в восьмиста километрах от Эрзинджана. (Вряд ли эти
