Поднебесная: 4000 лет китайской цивилизации - Майкл Вуд
Первыми переменами при коммунистах стали небольшие административные перестановки: местное дорожное управление, например, было переведено в другой город. «Мы все находились в нервном напряжении, — писал Жао Пинжуй, — ведь никто из нас понятия не имел, что [должно] с нами случиться». В сельской местности по-прежнему царило беззаконие, там было полно разбойников и бандитов (крестьянские восстания против коммунистов будут происходить здесь на протяжении всех 1950-х гг.). Кроме того, вскоре стало ясно, что при новом режиме против человека может сыграть его прошлое. В Наньчане Жао Пинжуй сжег все фотографии, на которых снимался в военной форме Гоминьдана, а также выбросил свой зеленый мундир пехотинца. Он и его жена Мэйтан начали новую жизнь как владельцы небольшого торгового заведения, изо всех сил пытающиеся заработать на жизнь. По мере того как местная политическая обстановка с каждым днем делалась все более непростой, семье все труднее было сводить концы с концами. Их детям, родившимся в начале 1950-х гг., удалось не умереть с голода, но с работой дела шли неважно из-за ночных ограблений и финансовых неурядиц. Открытая ими лапшичная так и не стала популярной — ее пришлось продать и начать все заново. Поиск новой работы, как Жао Пинжуй и опасался, осложнялся его былыми связями с Гоминьданом, но в конце концов, отучившись на вечерних курсах бухгалтерского дела, он получил работу в одной шанхайской больнице. Это было еще до того, как партия целиком и полностью утвердила свою власть.
Жизнь семьи в Шанхае была вполне сносной: Жао Пинжуй служил бухгалтером в больнице, а кроме того, подрабатывал в небольших типографиях, готовя медицинские публикации для таких журналов, как «Здоровье матери и ребенка». В начале 1950-х Шанхай по-прежнему оставался оживленным и шумным местом. Каждые выходные профсоюзы на многих предприятиях, в том числе и в больницах, устраивали «танцы дружбы»; одновременно продолжали работать частные дансинги, а в кинотеатрах демонстрировались иностранные фильмы. Хотя Жао Пинжуй и Мэйтан и не были богачами, они и их маленькие дети наслаждались жизнью.
Так было в первые годы существования КНР. Но в середине 1950-х все начало меняться. К 1957 г. Мао решил, что революция недостаточно радикальна. Будучи прежде всего революционером, он всегда говорил: «Революция — это не званый обед»‹‹19››. Новый мир может родиться только через разрушение, и гибель людей не является препятствием для достижения социалистической утопии. Он никогда не отступал от точки зрения, высказанной им еще в 1927 г. в Хунани: согласно ей, классовая борьба предполагается самой сутью построения социалистического Китая, и она потребует проведения бескомпромиссной земельной реформы с масштабной передачей помещичьей и даже середняцкой земли в руки бедняков.
Такой подход во многом был обоснованным. В китайской деревне, где жило и работало более 80 % населения, историческая несправедливость и социальное неравенство оставались повсеместным явлением. Но решение, предлагаемое Мао Цзэдуном, заключалось не в постепенном перераспределении земли с опорой на закон, а в ее конфискации — нередко с применением крайнего насилия по отношению к классовым врагам в лице помещиков и зажиточных хозяев. О законности тут даже речи не было. Как писал новый лидер в 1949 г., партия должна править диктаторскими методами: «Реакционерам должно быть отказано в праве выражать свое мнение; только народу позволено высказывать свое мнение. <…> Для враждебных классов государственный аппарат является орудием угнетения. Для них он — инструмент насилия, а не великодушия».
Исходя из таких установок, Мао Цзэдун создал репрессивное государство‹‹20››, в котором слова и мысли находились под жестким контролем, а классовая война велась суровыми методами. Когда в 1950-х гг. советские консультанты рассказывали китайцам, как им строить идеальное общество, Ленин все еще оставался божеством. На первом этапе своего существования КНР достигла значительных успехов в плане продолжительности жизни, здравоохранения, грамотности и образования, особенно среди женщин. Но уже в первом десятилетии становящийся все более тоталитарным государственный аппарат стал работать над тем, чтобы изменить мнения и установки, некогда усвоенные гражданами. Позднее, в конце 1950-х, начались масштабные административные сдвиги. Для Мао Цзэдуна самой сутью коммунизма была общинная система сельского хозяйства, при которой превыше всех обязательств ставились обязательства по отношению к коллективу и, следовательно, к государству. Всему Китаю предстояло реорганизоваться в огромные колхозы и рабочие бригады. «Через несколько лет наша экономика обгонит экономику Великобритании», — самодовольно заявлял Мао.
В конце 1950-х гг., по мере того как движение к тоталитарной диктатуре ускорилось, вождь тоже становился все более коварным и деспотичным. В рамках кампании «Пусть расцветают сто цветов» коммунистические власти начали было поощрять публичную критику, но ее неудержимый поток шокировал руководство, и уже через несколько месяцев Мао мстительно обрушил на своих оппонентов репрессии — с саркастическим одобрением ссылаясь на чистку ученых-книжников, предпринятую Цинь Шихуанди. Тысячи интеллектуалов были брошены в тюрьмы, подвергнуты издевательствам, а в некоторых случаях затравлены до смерти. Идеология восторжествовала над моралью; и действительно, теперь мораль была просто еще одним буржуазным пережитком. Политическая система Китая версталась под нужды тоталитаризма.
«Начиная с 1957 г. политический климат резко изменился, — вспоминал Жао Пинжуй. — 28 сентября 1958 г. меня отправили в провинцию Аньхой, где мне предстояло пройти перевоспитание трудом. Так началась моя разлука с семьей, которая длилась 22 года».
Их история повторяла истории десятков миллионов китайских семей. Очень скоро глава семейства в мемуарах, переведенных Ники Харман, вспоминает:
Именно в те смутные годы наши пятеро детей вступили в самый важный период юности, взрослели, учились, уезжали работать в деревню, трудились и влюблялись. Моя жена состарилась, и вся семья, которую я оставил дома, томилась в бедности. Тяжелая задача сохранять и поддерживать ее выпала на долю моей жены Мэйтан‹‹21››.
В какой-то момент партийные аппаратчики сообщили Мэйтан, что ее муж — «нежелательный элемент» и «классовый враг» и что ей следует с ним развестись. Как пишет Жао Пинжуй, она отказалась: «Мы с ней видели, как много семей разлучили ссоры и нищета. К счастью, нам и в голову не пришло расстаться друг с другом».
Подобно другим парам в маоистском Китае, муж и жена поддерживали связь по переписке. Чтобы выжить, Мэйтан подрабатывала где придется, даже таскала мешки с цементом на стройке, а затем устроилась в районный дом быта, где благодаря своему дружелюбию и находчивости стала очень популярной. На Мэйтан
