Во власти греха - Ния Экс
— Господи, — прошептала я, глядя на этот ворох блестящих упаковок. — Я даже не знаю Никитосин размер. Какая у него толщина? Длина? Обхват? Поместится ли он в мою ладошку? А вдруг ему нужны XL? А вдруг у него вообще письки нет?
Последняя мысль заставила меня нервно хихикнуть. Пенис у Никиты точно есть — я иногда чувствовала его, когда он прижимался стояком ко мне в темноте после свиданий. Но видеть... нет. Мы встречаемся два года, а я до сих пор не видела его пениса. Это какой-то антирекорд.
— Ладно, — решила я. — Возьму ассорти. Что-нибудь, да подойдёт.
Я отобрала три вида: классические тонкие, ультрачувствительные и один XL — на всякий случай. Кинула смазку к презервативам, и всё это засунула в косметичку, которую потом положила в сумку-клатч. Поверх утрамбовала влажные салфетки, расчёску и помаду. Чтобы если Никитос случайно заглянет — подумал, что это просто женские штучки.
А ещё я выбрилась…
Сказать, что это было испытание — ничего не сказать. Я стояла над раковиной в ванной, задрав ногу на стиральную машину, и пыталась дотянуться бритвой до тех мест, которых не касались лучи солнца, а приличные девушки вообще не должны были бы брить. Потому что приличные девушки не ждут, что их парень-семинарист вдруг решит заняться с ними аналом. Но я... я просто хотела быть готовой ко всему.
— Эх, Софа… Ты ведёшь себя как нимфоманка, — сказала я себе в зеркало, когда процедура была закончена, почти без порезов. — Ты приличная девушка, ты идёшь к своему любимому, вы будете пить ромашковый чай, разговаривать о духовном, а потом, возможно, чуть-чуть поцелуетесь в щечку.
Но внутри всё кипело. Потому что после двух ночей с анонимом — или кем он там был — я чувствовала себя так, будто моё тело наконец проснулось. Проснулось и экстренно требовало продолжения. Я надела самое красивое бельё — кружевной комплект персикового цвета, купленный специально «для первого раза». Никита его даже не увидит в темноте или под одеялом, скорее всего, но я то буду знать, что я — во все оружии. Буду знать, что под этой длинной юбкой и строгой водолазкой я — другая. Девушка, которая готова стать ЖЕНЩИНОЙ!
Духи я выбрала осторожно — лёгкий цветочный аромат, без намёка на пошлость. Мамины «Гуччи Флора», которые украдкой я стащила с антресоли, надеясь, что не заметит пару спизженных миллилитров из флакончика. Ещё раз проверила сумку. Косметичка на месте. Презервативы на месте. Смазка на месте.
— Ты идёшь на свидание или на войну? — спросило зеркало.
— На войну, — гордо ответила я, сдунув со лба прядь челки. — На войну со своей девственной плевой!
* * *
Дом Колокольниковых стоял на окраине города, в тихом районе, где даже собаки лаяли шепотом. Двухэтажный коттедж из красного кирпича, с резными наличниками и маленькой баней во дворе. Я каждый раз чувствовала себя здесь немного неуютно — слишком правильно, слишком чисто, слишком... блаженно.
Я нажала на звонок и услышала внутри переливающийся трезвон, похожий на церковный колокольчик. Дверь открыл Константин Николаевич — отец Никиты. Он давно парализован ниже пояса и, как обычно, сидел в инвалидной коляске, укутанный в тёплый плед, с книгой Святых на коленях. Его лицо, иссечённое морщинами, осветилось улыбкой.
— Софушка! — голос у него был громкий, несмотря на возраст и болезнь. — Заходи, заходи, милая! Никита тебя уж заждался. Всё телевизор настраивал, сказал, чтобы я тебя встретил, если сам не успеет.
— Здравствуйте, Константин Николаевич, — я пожала его морщинистую руку, стараясь не обращать внимания на запах лекарств, въевшийся в его свитер крупной вязки. — Как вы себя чувствуете?
— Бог милует, — седой мужчина перекрестился. — Молюсь, читаю. Вот, житие Сергия Радонежского перечитываю. Назидательно. Никитка наверху, в своей комнате. Иди, иди, я вас не буду беспокоить.
Хозяин дома подмигнул мне. Я смутилась. Неужели он догадывается, зачем я пришла? Нет, не может быть. Константин Николаевич — человек глубоко верующий, он бы не одобрил добрачный секс. Он бы меня проклял, наверное. Или окрестил заново…
— Я, пожалуй, поднимусь к нему, — сказала я и направилась к лестнице.
— Софушка! — окликнул меня Константин Николаевич. — Ты уж там... поосторожнее. У нас дом божий.
Я замерла на ступеньке.
— В смысле?
— Никита у нас мальчик впечатлительный, — старик вздохнул. — Всё к сердцу близко принимает. А ты девушка красивая... Ну да ладно, иди. Бог вас рассудит…
Я поднялась на второй этаж, чувствуя, как щёки горят. «Дом божий», «Бог вас рассудит» — что это, благословение или предостережение? Черт его разберет!
Коридор на втором этаже был узким, увешанным иконами и семейными фотографиями. В основном, Никиты и его умершей матери. Она была очень милой женщиной, и Никита до сих пор с теплом отзывается о Таисии Флорентиновне. Под ногами скрипел паркет. Я прошла к знакомой двери — в конце коридора, с табличкой «Не входить» на английском. Постучала.
— Войдите, — раздался тихий голос.
Я открыла дверь и вошла.
Комната Никиты была такой, какой я её помнила — идеально чистой, с аккуратно застеленной кроватью, письменным столом, на котором стопкой лежали учебники и жития святых, и с иконостасом в углу. Запах ладана и старых книг. И сам Никита — сидящий на кровати, поджав худые длинные ноги, с Евангелием в руках.
— Сонечка! — рыжий улыбнулся, отложил книгу и протянул ко мне руки. — Иди сюда, лапочка моя.
Я подошла. Он обнял меня — легко, почти невесомо, будто боялся сломать. Поцеловал смачно в щёку. Потом в лоб, как покойника. Потом снова в щёку уже осторожнее, насытившись тонной моего тональника.
— Как я рад тебя видеть, — сказал он. — Садись, скорее. Ты не обиделась, что папа тебя встретил, а не я?
— Нет, нисколечко.
Он похлопал по кровати рядом с собой. Я села. Сердце колотилось где-то в горле. Сумку я поставила на пол, поближе к ногам, чтобы косметичка с презервативами не выпала в самый неподходящий момент.
— Ты сегодня особенно красивая, — Никита взял меня за руку, смущенно улыбаясь, раскрывая пальцами мою вспотевшую от волнения ладонь. — Духами пахнешь... Нежными, вкусными.
— Старалась, — я улыбнулась, чувствуя, как становлюсь влажной от его пристального взгляда…
Он смотрел на меня с такой теплотой, с такой нежностью, что мне стало стыдно за себя и свои мысли. За то, что я пришла сюда с одной целью. За то, что в моей сумке лежит целый арсенал для первородного греха.
— Никит, — начала я осторожно. — Я хотела поговорить...
— Да, конечно, — Колокольников кивнул. — Я тоже хотел поговорить! Очень важное открытие для меня.
— Правда? — я выдохнула. —
