Если бы не моя малышка - Кейт Голден
Первая Клементина шепчет второй, что та — глупая девчонка. Ребёнок, которому придётся повзрослеть за следующие семь дней. Осознание разливается по мне, как круги на воде от упавшего камешка.
— Нет, я… — голос срывается. Я сглатываю. — Ты когда-нибудь смотрел Секретные материалы?
Одеяло шелестит, Том шевелится за моей спиной. — Угу. А что?
Я смотрю на книжную полку напротив кровати. Если прищуриться, можно почти различить все знакомые названия: Острые предметы, Убийство в «Восточном экспрессе», Девушка с татуировкой дракона. Может, я уже и не вижу слов, просто помню их наизусть.
— Тебе нравилась Скалли?
Том некоторое время молчит. Слышу, как в голове у него крутятся колёсики, пытаясь понять, почему я вдруг заговорила о Дане Скалли в три часа ночи. Наконец он говорит:
— Хороший персонаж, да.
— Но она ведь всегда ошибается. — Глаза начинают жечь. — Наверное, ей хотелось верить, как Малдеру. Наверное, Эвридике хотелось верить в силу песни так же, как Орфей верил. Но такие женщины… их скепсис защищал их. Потому что всё, что выходит за пределы логики — это… это неизвестность, а неизвестность — это…
— Страшно, — подсказывает Том.
Я не могу вымолвить ни слова, комок застрял в горле.
Том обвивает меня руками, как виноградная лоза, обвивающая опору.
— Тебе не нужно меняться, Клем. Твоя мама — замечательная женщина, и она любит тебя с такой безмерностью, какой могли бы позавидовать океаны. Но в какой-то момент жизни мы становимся теми, кто нам был больше всего нужен в детстве. Теми, кем наши родители не смогли быть для нас. Это по-человечески. И не стоит корить себя за это.
И я понимаю — в ту минуту, когда снова окажусь в этой кровати одна, в своей настоящей жизни, — я никогда не смогу забыть. Ни то, каково это когда он держит меня в своих объятиях. Ни сострадание в его глазах, когда я поворачиваюсь к нему лицом. Ни вкус его губ.
Я никогда не забуду, каково это — шагнуть в неизвестность. Быть, возможно, любимой Томом Холлораном.
И знать наверняка, как сильно я любила его в ответ.
33
Утром мама отвозит нас обратно к площадке, откуда мы садимся в автобус — без папарацци, без суеты. Вещей Грейсона уже нет. Я пересказываю Инди про драку — и «Монополию», и свой экзистенциальный кризис в духе Даны Скалли, — но официальная версия остаётся: Грейсон ушёл сам, после того как провалил материал для Rolling Stone.
Том, конечно, всё рассказал Джен, но, судя по всему, остальные понятия не имеют, что произошло на самом деле — хотя синяк, растянувшийся на его переносице, выдает достаточно, чтобы все сделали выводы и предпочли просто не спрашивать. Впрочем, спустя пару часов имя Грейсона уже никто не упоминает, и он так и не возвращается — ни на один из последних шести дней тура.
В Санта-Фе Джен договаривается о студии для Тома — чтобы он мог пройтись по сет-листу с местным клавишником, круглым, щербатым парнем по имени Габриэль. Около пяти утра я захожу туда с Лайонелом, принося Томy чай и остаёмся немного посидеть. И, хоть Габриэль выглядит как учитель из средней школы, которого дразнят на переменах, играет он как фолк-рок-версия Элтона Джона — с уверенностью и искрой, от которой трудно отвести взгляд.
Габриэлю нужно много репетиций, а вместе с бесконечными переездами через раскалённую пустыню это значит, что за последнюю неделю мы с Томом видимся меньше, чем за весь тур. И если бы я могла вернуться в те недели, когда боялась подпустить его к себе, я бы с удовольствием дала той себе по башке — за каждую минуту, когда не держала его за руку и не задавала лишних вопросов. Та стерва это заслужила.
Когда мы въезжаем в Лос-Анджелес, я вдруг осознаю, как стремительно утекло время. Мы ползём вдоль пальм в Беверли-Хиллз, и мысль об этом пробивает меня, как разряд панической молнии.
Сегодня наш финальный концерт — тур заканчивается.
Через двадцать четыре часа я буду снова в Черри-Гроув. И, возможно — даже вероятно, — больше никогда не увижу этих людей. Ни Инди, ни Молли, ни даже Лайонела.
И, может быть, больше никогда не увижу Тома.
Тома, в которого я влюбилась безнадёжно, глупо, до боли, до потери дыхания.
Худший сценарий настал, и он, чёрт возьми, впечатляющий.
— Кондиционер тут сильнее не крутится? — спрашивает Молли. — У меня кожа плавится.
Стоит начало августа, а в Лос-Анджелесе это, похоже, значит конец света. Огонь и сера были бы предпочтительнее, чем автобус, застрявший в полуденных пробках на Санта-Моника-бульваре с дохлым кондиционером.
Я собрала волосы в уродливый пучок — такой, какой делаешь, лишь бы ни один волос не касался кожи. На мне боксёры Тома и спортивный топ; ещё два месяца назад я бы ни за что не появилась так даже перед бывшим парнем, а теперь хожу полуголая перед, по сути, чужими людьми.
Хотя нет. Они уже не чужие.
Они — семья. Пусть странная, расширенная, с ворчливой мамой, вечно жующей зубочистку, и нервным двоюродным братом в Skechers, но семья. Даже наша «злая тётка» Джен с её остриженной под линейку причёской — из тех родственников, которых избегают на День благодарения, но всё равно спасут при нашествии зомби.
— Держись, Молли, — говорит Пит, обмахивая её раскраской Инди для взрослых. — Ещё меньше получаса, и свобода.
От этих слов у меня скручивается живот.
— А что вы будете делать после концерта?
Пит пожимает плечами: — Найду другой проект. Разговариваю с приятелем — у него возрождают какой-то хэйр-метал-бэнд восьмидесятых. Может, будет круто.
Я смотрю на Молли — у неё подтаяла подводка в уголках глаз.
— Мне этих денег хватит, пока я буду работать над своим мини-альбомом в Нэшвилле. Может, заеду к бабуле в Сан-Мигель-де-Альенде.
— То есть вы двое не…
Я не заканчиваю фразу, но они понимают и переглядываются, потом качают головами.
— Только когда Холлоран напишет новый альбом, — говорит Молли.
Пит ухмыляется: — Если к тому времени я не женюсь. Пара маленьких Питов уже в пути.
Молли смотрит на ногти. — Не женишься.
И грустно то, что это возможно. Пит и правда может быть женат через год.
Как сказал Том тем вечером: Жизнь вмешивается… Я возвращаюсь в город через несколько месяцев, а девушка уже замужем.
Такой могу стать и я. В Черри-Гроув. С каким-то мужчиной, который не цитирует Гомера и Йейтса, не поёт так, будто через
