Замочная скважина - Джиджи Стикс

Возможно, это трубы. А может, кто-то прячется за стеной. В таком старом, проклятом доме грань между естественным и сверхъестественным, между реальным и воображаемым, слишком тонка. И я, чёрт возьми, не могу позволить себе ошибиться.

Вода внезапно кажется ледяной до боли. Живот сковывает спазм. С глухим вскриком я выпрыгиваю из душа, наспех вытираюсь грубым полотенцем. Сердце колотится так яростно, что я боюсь, как бы оно не разорвало грудную клетку изнутри.

Что, чёрт возьми, это было?

Я выключаю воду, пока не случилось чего-то ещё, заворачиваюсь в полотенце, как в саван, и бегу обратно в спальню. С трудом натягиваю ночнушку — она жмёт под грудью, сдавливая рёбра. В шкафу не оказалось моего размера. Завтра придётся просить другую.

Спрятав старую, пахнущую страхом одежду на дно сумки, я гашу основной свет и проваливаюсь в постель. Матрас неожиданно мягок, совсем не похож на водяную кровать Джила. Простыни пахнут той же лавандой и свежим крахмалом. Я утопаю в подушках, и тот вечный, сжимающий комок в животе наконец немного ослабевает.

Я сделала это. Никто не догадается искать меня здесь, в этой глуши, в этом особняке-призраке.

Потянувшись, чтобы выключить лампу у кровати, я слышу громкий хлопок.

Балконная дверь распахнулась.

Я вскакиваю. Я что, не заперла её?

Со вздохом раздражения и зарождающегося страха я босиком иду по холодному полу. В открытую дверь врывается ветер, и почему-то вспоминается Люси из «Дракулы», которая стала вампиром, потому что спала с открытым окном. Я подхожу, чтобы захлопнуть створку, и замираю.

В саду, внизу, стоит фигура.

Мужчина.

Он неподвижен, как статуя, посреди лужайки, и его голова повёрнута прямо в мою сторону. Даже в этом свете я вижу: на его лице маска. Это шофёр? Что, чёрт возьми, он делает в саду посреди ночи?

Я машинально прижимаю руку к груди, к бешено бьющемуся сердцу. И он повторяет моё движение — поднимает руку в точно такой же позе. Дыхание перехватывает. Я опускаю руку. Он делает то же самое. И где-то в глубине, между ног, пробуждается низкий, тёмный, предательский пульс.

Он… копирует меня?

Нет. Что бы он ни делал, это не моё дело. И дело не в том, что меня волнуют маски. Это была фетишистская причуда Джила. Не моя.

Но затем он снова поднимает руку — уже в белой перчатке — и медленно, неотвратимо манит меня к себе. Простым, властным жестом.

Паника, острая и слепая, охватывает горло. Я отшатываюсь от двери, ночнушка распахивается, обнажая кожу. Когда я решаюсь бросить ещё один взгляд, он всё ещё там. Стоит. Наблюдает. Ждёт. Меня?

Страх и то самое, подлое возбуждение сплетаются внутри в тугой, горячий узел, и я уже не могу отличить, где заканчивается одно и начинается другое.

Я захлопываю балконную дверь с такой силой, что звенит стекло. Поворачиваю замок, проверяю его дважды, трижды. Убедившись, что засов защелкнулся намертво, я с силой дергаю шнур, и тяжёлые бархатные портьеры смыкаются, скрывая луну, сад и того, кто в нём стоит. Дрожа уже от внутреннего холода, я возвращаюсь в постель и натягиваю одеяло с головой.

Моя дверь заперта. Балкон закрыт. Он не имеет значения.

Эту мантру я повторяю снова и снова, пока слова не теряют смысл, пока воспоминания о мужчинах, об манипуляциях, об убийстве не расплываются в темноте. Пока из коридора за моей дверью не доносятся шаги.

Тяжёлые. Медленные. Обдуманные. Они приближаются и замирают прямо напротив моей комнаты. Клянусь, я слышу дыхание — низкое, влажное, с присвистом — по ту сторону дерева.

Сердце замирает, а затем начинает колотиться с новой, неистовой силой. Я стараюсь не думать о человеке в маске. О том, как он манил меня. «Пожалуйста, пусть это будет миссис Фэрфакс», — шепчу я в подушку, как заклинание.

Но шаги звучат слишком тяжело, слишком грубо, чтобы быть женскими. И кто бы там ни был, он тяжело дышит, точно загнанный зверь, точно тот проклятый пёс с вересковых пустошей. Я сжимаю кулаки под одеялом, ногти впиваются в ладони.

Дверь заперта. Даже если у него есть отмычка, ему потребуется время.

Проходит вечность. Шаги, наконец, отдаляются, растворяясь в гулкой тишине коридора.

Я зажмуриваюсь, натягиваю одеяло на голову и говорю себе, срывающимся на истерику шёпотом:

Я в безопасности.

Чёрт возьми, я должна в это верить.

Потому что если нет, то я в ловушке. В ловушке в заброшенном особняке, на забытом богом острове, откуда нет спасения. И единственный, кто знает, что я здесь, — это тот, кто стоит в темноте сада или бродит по коридорам, дыша сквозь маску.

ЧЕТЫРЕ

ЗАМОЧНАЯ СКВАЖИНА

Ты переступила порог, с тебя стекали волнение и грязная вода ночного дождя, а в глазах стояла плохо сыгранная бравада — жалкая попытка убедить саму себя, что страх не разъедает тебя изнутри, как кислота.

Теперь ты исследуешь свою новую клетку, и каждый твой жест — это симфония для моего взгляда. Твои пальцы скользят по бархату портьер, и я знаю, о чём ты думаешь: ты представляешь, как это — провести ими по моей коже, по жестким волоскам на моей груди, почувствовать подушечками пульс, бьющий в унисон с твоим собственным страхом. Ты проверяешь замки на двери, на балконе, с глупой, трогательной надеждой, что эти куски железа могут служить щитом между тобой и тем, что ты чувствуешь в воздухе, — между тобой и мной.

Глупая, слепая девочка. Между нами никогда не будет преград. Спасения не существует. Ты вошла сюда сама, и каждая дверь, которая захлопывается за твоей спиной, лишь приближает тебя ко мне.

Ты сбрасываешь с себя одежду, и по твоей обнажённой коже бежит дрожь — не только от холода, но от того глубокого, тёмного желания, что ты боишься в себе признать. Ты дрожишь от потребности, которую даже не можешь назвать. Разве ты не чувствуешь? Удовлетворение так близко. Оно в паре шагов, за тонкой перегородкой, в тени за замочной скважиной. Оно в моём дыхании, которое ты слышишь сквозь дерево.

Забирайся под своё одеяло, моя маленькая, запутавшаяся любимица. Прячься в этих простынях, пропитанных запахом лаванды и чужой стирки. Ты не найдёшь там убежища. Оно лишь станет твоим саваном, мягкой тканью, в которую ты закутаешься, пока я буду наблюдать. Закрой глаза, притворись, что мир сузился до размеров этой комнаты. Я всё равно буду здесь. Ближе, чем