Замочная скважина - Джиджи Стикс

ТРИ

По спине пробегает леденящая, предательская дрожь, когда длинные фары лимузина растворяются в ночи, оставляя меня одну перед безмолвной громадой Рочестер-Мэнор. Особняк возвышается на три этажа, от него веет такой гнетущей, выморочной порочностью, будто он был выстроен не для жилья, а как декорация к самой мрачной из готических сказок — той, где развращенный аристократ забавы ради заманивает и губит молодых женщин, а стены впитывают их последние стоны. Я пересекаю площадку, усыпанную гравием, который хрустит под ногами, словно мелкие косточки, и щурюсь от ледяных, хлестких бичей дождя.

Даже дверной звонок кажется здесь частью какого-то изощренного издевательства. Это не мелодичный перезвон, а низкий, гулкий бой, рождающийся где-то в глубине дома и катящийся ко мне тяжёлым эхом, точно призывая на сходку всех упокоенных в этих стенах. Я никогда не бывала в Лондоне, но пересмотрела достаточно мрачных британских детективов, чтобы узнать в этом звуке предвестие беды. Я прижимаюсь к массивной дубовой двери, ожидая скрипа паркета, звона цепей, шагов по ту сторону.

Но ничего.

Только ветер, воющий в карнизах.

Только дождь, стекающий с меня ледяными ручьями.

Только я, дрожащая, как затравленный, вымокший щенок, брошенный на пороге.

Дождь хлещет по спине с жестокостью пьяного мужа, впервые познающего свою власть. Я стучу зубами, пытаясь переключить мысли на то, что привело меня сюда — на Джила. Мой бывший был предан своим криминальным боссам до мозга костей, куда больше, чем когда-либо был предан мне, но в самом начале он казался теплым одеялом в ледяном мире, спасательным кругом в бушующем море моей никчемности. И он никогда — слышишь, никогда — не оставлял меня неудовлетворенной. По крайней мере, до самого конца.

Я жду. Жду, пока пальцы не костенеют от холода, а в ушах не начинает звенеть от напряженной тишины. Я твержу себе, что этот отдалённый, завывающий звук — всего лишь ветер, играющий в ветвях, и те твари, что таятся в чаще. Когда дверь остается немой и глухой, я снова давлю на звонок и припадаю ухом к мокрому дереву, впитывая его холод.

Не слыша ничего, кроме собственной крови, стучащей в висках, я приседаю на корточки и заглядываю в замочную скважину. Там — густая, маслянистая темнота. Я закрываю глаза, слушая. Проходят минуты, может, полчаса; меня бьет такая дрожь, что кажется, кости вот-вот разлетятся. В конце концов, я начинаю колотить в дверь кулаками, слабыми и отчаянными, и кричать — не мольбу, а требовательный, полный животного страха вопль.

Наконец, в ответ раздаются шаги. Медленные, тяжёлые, гулкие, будто идущий несет на плечах всю пустоту этого дома. Я отскакиваю, услышав лязг ключей, хватаю свою сумку и выпрямляюсь, пытаясь придать себе вид, хотя бы отдаленно напоминающий достоинство. Замки с глухим скрежетом проворачиваются один за другим, засовы со стоном отодвигаются, и тот, кто стоит по ту сторону, наконец решает впустить ночь.

Я отступаю, мгновенная, дикая мысль о бегстве пронзает мозг, как молния, но в этот самый момент небо позади меня разрывается ослепительной, сиреневой вспышкой, и раскат грома, подобный артиллерийскому залпу, пригвождает меня к месту. Дверь со скрипом, похожим на предсмертный стон, распахивается.

Женщина, открывшая ее, столь велика, что заполняет собой весь проём от косяка до косяка. Её плечи — широкие, как у грузчика, шея — мощная и толстая, облачена в черное платье, накрахмаленное до хруста. Нижнюю часть лица скрывает маска в тон ткани, гладкая и безликая. Я отступаю еще на шаг, инстинктивно.

— Аннализа Берлингтон? — её голос — это скрип несмазанных петель, гравий под колесами; невозможно понять, мужской он или женский, древний или просто мёртвый.

— Д-да? — мой собственный голос звучит тонко, как писк мыши, попавшей в капкан.

— Тебе лучше войти. — Она отступает в тень, едва не задевая меня своим монументальным телом.

Мне приходится протиснуться мимо неё в просторное, ледяное фойе. Тишина здесь глубока, как в усыпальнице. Каменные плиты пола уходят в темноту, а потолок теряется где-то в вышине, от одного взгляда на которую начинает кружиться голова. На стенах горят бра — не электрические, а настоящие, с живым, трепещущим пламенем, которое от каждого сквозняка мечется в железных оправах, заставляя тени плясать на стенах безумный, судорожный танец. Я делаю резкий вдох, и в легкие врывается запах пчелиного воска и чего-то едкого, лекарственного, отчего в горле сразу же першит.

Дверь захлопывается с таким оглушительным грохотом, что я вздрагиваю всем телом. Миссис Фэйрфакс — я полагаю, что это она — проходит мимо, её платье шуршит по полу, как опавшие листья на могиле. Я следую за ней, дрожа, и наша процессия кажется похоронной — эхо шагов, отражающееся от голого камня, звучит как отсчет секунд. Я пытаюсь вглядеться в детали: темное дерево панелей, картины в тяжёлых, золоченых рамах, изображающие чопорные, бледные лица, гигантские часы, чьё тиканье доносится из какой-то темной ниши, — но она движется с неестественной для её комплекции скоростью, а я слишком занята тем, чтобы не отстать, не потерять её в этом лабиринте теней.

— Как давно вы здесь работаете? — спрашиваю я шёпотом, который теряется в огромном пространстве.

— Достаточно давно. — Её ответ звучит так, будто она просеивает слова сквозь сито пепла.

— А мистер Рочестер? Какой он?

Она не отвечает. Просто продолжает идти к лестнице, которая извивается вверх широкой, тёмной дугой, как позвоночник спящего дракона.

Мы поднимаемся на грандиозную площадку, залитую призрачным лунным светом из высоких арочных окон. Затем — ещё один пролёт, где воздух густеет от пыли, а липкие нити паутины цепляются за лицо, как похоронный креп. Я вздрагиваю, отрываясь от вереницы портретов, которые смотрят на нас с глухой стеной: мужчины в мундирах с пустыми глазами, женщины в кринолинах с застывшими улыбками, дети с взглядами, в которых нет ничего детского — только преждевременная, мёртвая серьезность.

Мои ноги горят от усталости, но миссис Фэйрфакс не сбавляет шаг. Моё внимание цепляет один портрет — женщина с фарфоровой кожей и волнами светлых локонов. В мерцающем свете её глаза кажутся не просто выщербленными темнотой, а нарочно выскобленными, оставляющими лишь две чёрные, бездонные дыры.

— Не отставай, — рычит она, не оборачиваясь, и голос её катится по лестнице, как камень.

Следующий этаж дышит иначе. Он меньше, теснее, словно сжимается вокруг тебя. Воздух здесь спёртый и пыльный, потолок нависает низко, давя на темя. Это, должно быть, помещение для прислуги. Прежде чем я успеваю спросить, сколько