Однажды на Рождество - Лулу Мур
И что в итоге? После его смерти я узнала, что он оплачивал медицинские счета моей матери, экономя на собственном лечении, и, как его единственная дочь, после выплаты по страховке я должна была покрыть недостающую сумму.
До смерти отца я также не осознавала, насколько ценен наш небольшой участок земли. Почти тридцать гектаров первоклассной недвижимости в Аспене. Стервятники кружили над ней, предлагая огромные деньги, но даже когда я засыпала в слезах, думая о том, как буду оплачивать счета, я знала, что никогда не продам наше ранчо. Если он не продал его, когда еще был жив, то и я не продам после его смерти.
Мой отец построил этот дом с нуля. Здесь я родилась. Здесь был развеян прах моей мамы рядом с деревом, под которым был похоронен мистер Фрости, наш пес. Это моя история. Все двадцать пять лет моей жизни, и если бы я когда-нибудь встретила кого-то и у нас родился бы ребенок, я бы хотела, чтобы он рос здесь.
И каким-то чудом я смогла сохранить наше ранчо.
Четыре зимы я продавала деревья. Четыре лета я каждый день возила туристов на гору и откладывала чаевые. Я почти расплатилась с долгами, подрабатывая официанткой по вечерам и стоя за прилавком в знаменитой пекарне Аспена, где я подавала кофе перед тем, как люди отправлялись кататься на лыжах.
Стопка бумаг на столе передо мной — тому подтверждение.
Я провела день на встречах с менеджером банка, представителями страховой компании и ипотечного агентства, и все они говорили мне одно и то же.
— Мне осталось выплатить семь тысяч. Одних только чаевых будет для этого достаточно, если за эти праздники я смогу обслужить несколько хороших столиков, — клиенты в Аспене щедрые, грубо говоря.
— И тогда «Ранчо Уайлдер» станет центром холистической йоги Хейвен или как там мы его назовем?
Я смеюсь и беру стакан с водой, жалея, что это не что-нибудь покрепче. Мне нужно что-нибудь покрепче.
— Нет, думаю, он останется «Ранчо Уайлдер». По крайней мере, на праздники.
— А как же летняя йога?
— Посмотрим, — я пожимаю плечами. — Это еще может обернуться катастрофой.
Два года назад я привезла одну даму на вершину Талискер. Это была тихая поездка в будний день, только мы с ней. Она приехала из Лос-Анджелеса, где владеет студиями йоги и пилатеса. Как только мы добрались до равнины, она расстелила свой коврик для йоги и заявила, что это самый красивый вид, который она когда-либо видела.
Я присоединилась к ней, и она провела со мной целую практику.
Клянусь собственной жизнью, что после того, как я сидела и смотрела на долину, с меня словно свалились два года стресса и горя. Я проплакала целых два часа.
Было ли это профессионально? Определенно нет.
Но на обратном пути та женщина спросила, не хочу ли я когда-нибудь проводить здесь йога-ретриты. В частности, по ее программе. Это было идеальное место по ее словам. Ни сотовой связи. Ни каких-либо других отвлекающих факторов. Только природа, небо и множество звезд.
Она оставила мне свою визитку, и я смотрела на нее каждый день в течение года, прежде чем наконец решила позвонить ей и спросить, что включает в себя этот ретрит. Короче говоря, этим летом на «Ранчо Уайлдер» пройдет первый йога-ретрит.
— Думаю, люди, занимающиеся йогой, слишком расслаблены, чтобы у них случались неприятности, — парировала Сейлор. И если это еще не очевидно, то Сейлор Андерсон — большой сторонник любых планов, которые позволяют мне жить своей жизнью.
— Ладно, мне нужно что-то покрепче воды, — я встаю, беру пустую тарелку и иду на кухню. — Хочешь пива или гоголь-моголь?
— Пиво. Иначе тебе придется отдирать меня от пола.
— Без проблем, — я ухмыляюсь.
— Именно поэтому ты меня и любишь.
— Да, да, — кричу я ей через плечо.
Быстро поздоровавшись с парнями на кухне и стащив с горячей сковороды жареную картошку, я направляюсь к бару. Даже за те тридцать минут, что я здесь, народу стало так много, что свободных столиков уже не осталось. Пространство слева от бара, где стоит бильярдный стол, тоже забито. Становится жарко. Очень жарко.
Я снимаю свитер, когда замечаю парня, стоящего рядом с музыкальным автоматом и пялящегося на него так, словно он съел его последний четвертак, и, клянусь, он вот-вот его пнет. Но не это заставляет меня двинуться в его направлении.
Не-а.
Все дело в черных джинсах на низкой посадке. Они облегают его толстые бедра и упругую округлую задницу и заправлены в поношенные коричневые кожаные ботинки, которые выглядят так, будто их надели в спешке, судя по тому, как свободно болтаются шнурки. А еще на нем уютный вязаный свитер — неофициальная униформа здешних мест, но его свитер вызывает у меня желание протянуть руку и потрогать его. Посмотреть, такой ли он мягкий и уютный, как кажется, когда он натянут на его широкой спине и еще более широких плечах.
Он — воплощение всех туристов Аспена, но в то же время настолько не похож на всех остальных здесь, что я не могу отвести от него взгляд. Он проводит обеими руками по своим светло-каштановым волосам, и то, как он теребит их кончики, заставляет меня ускорить шаг.
— Все нормально?
У меня внутри все сжимается. Глаза глубокого синего цвета на мгновение встречаются с моими, а затем возвращаются к тому, что стоит перед ним. Его левая рука сжимает края музыкального автомата, и неоновый свет, мерцающий по бокам, освещает большое золотое кольцо-печатку, криво сидящее на его мизинце.
Я сжимаю кулаки и борюсь с желанием поправить его. Или запустить пальцы в его волосы.
Боже. Сейлор была права. Я слишком давно не занималась сексом.
— Это все из-за рождественской музыки.
Я замолкаю, потому что не этого ожидала от него услышать, потому что, ну, это же Рождество. И меня также удивил его явно не американский акцент. Хотя, учитывая, что он выглядит так, будто сошел с рекламы «Ralph Lauren», мне, наверное, не стоит слишком этому удивляться.
— Сейчас праздники. Чего ты ждал? «Slipknot»?
Он издает хриплый, грубый смешок,
