Так сказали звёзды - Ангелина Ромашкина

Он сидел на широком, потрескавшемся от времени подоконнике. В руках держал книгу, а не телефон, и это уже было знаком. Но не просто книгу – то был томик Бродского. Не со стихами, а с самым сильным эссе Иосифа Александровича – «Набережная неисцелимых».

В тот миг мир сузился до точки: до солнечного пятна на стене, до контура его склоненной над книгой головы, до шелеста страниц, который, мне почудилось, я могу услышать сквозь сбивающий с толку гул толпы. Я узнала в нем родственную душу, того самого незнакомца, предназначенного тебе судьбой. Незнакомца, которого ты бессознательно ищешь взглядом повсюду. Мои одноклассники никогда не интересовались литературой, а он вглядывался в великую бездну, которую открывает одно-единственное слово, брошенное гением.

В том, как он внимательно читал, скрывалось столько красоты и великолепия, что в одно мгновение он перестал быть для меня просто симпатичным парнем. Он стал олицетворением того самого мира – сложного, текстурированного, полного смыслов, – в который я так отчаянно мечтала уйти.

Я поглядывала на него исподтишка и боялась подойти. Думала, что он, как и одноклассники, только посмеется надо мной или вовсе проигнорирует. Но все же решила подготовиться к возможному разговору с ним. После занятий я отправилась в библиотеку и взяла по абонементу все эссе Бродского, в том числе и «Набережную неисцелимых».

Через пару занятий Даня сам со мной заговорил. Он окликнул меня, и от звука своего имени на его устах я почувствовала, как что-то замирает внутри. Моему счастью не было предела – оно стало таким безграничным, как небо над набережной в Венеции.

И конечно, я – робкая и ликующая – ухватилась за ниточку этого разговора, как за спасительную соломинку. Я вскользь упомянула в нашей беседе Бродского – его поэзию и прозу. Внутри же я кричала: «Видишь? Я читала это. Я понимаю тебя. Мы говорим на одном языке».

Моя сестра часто говорила, что самые прочные чувства вызревают не из вспышки страсти, а из неказистых на первый взгляд зерен дружбы. Из общего языка, на котором говорят души. Глядя на Даню, я безоговорочно верила в эту истину. Я верила, что однажды мы будем вместе по-настоящему – как пара.

Последний год школы растворился в суете, как сон, который забываешь к полудню. Он запомнился мне вовсе не уроками, контрольными и подготовками к ЕГЭ, а нашими пятничными встречами. Такими томительными и долгожданными. С самого утра я представляла, как бегу по петляющим коридорам вуза к нему, как по-дружески обнимаю и сажусь на подоконник рядом с ним. Как незаметно пролетают лекции, а после мы – только вдвоем – отправляемся в наше кафе или в парк.

Порой мы гуляли до самой темноты, которая превращала знакомый город в загадочного незнакомца. Иногда пили чай в «Шоколаде» – той самой уютной кофейне, где время текло медленнее, оставляя в пропитанном кофейными нотками воздухе призрачные отпечатки наших лиц. Счастливых. Знающих, что у них есть общее будущее – на факультете журналистики.

Когда наступил июнь, опьяненный запахом цветущих лип и тревогой за результаты экзаменов, я поняла, что знаю о Дане всё. Он сам, конечно, был скуп на откровения, его рассказы о себе были кратки и крайне неинформативны. Но я составляла его портрет по крохам, разбросанным в цифровом поле. Я по тысячу раз перечитывала его записи в Riders[19]. Слушала музыку из его плейлистов «ВКонтакте», представляя, как мы танцуем медленный танец под трек «Висели вместе». Я смотрела те же фильмы, что и он, пытаясь разгадать, какие сцены могли вызвать в нем дрожь, а какие – заставить сморщиться от отвращения.

Я дошла до того, что выучила имена всех его одноклассников из Щегловска, хотя ни разу не видела их вживую. Но главным сокровищем являлся для меня сайт местной газеты его родного ПГТ[20]. Там Даня вел колонку, где все его мысли (реальные, а не надуманные мною) обретали форму.

А однажды он случайно обмолвился о том, о чем я давно думала не раз. «Знаешь, Тань, если у меня когда-нибудь и появится девушка, то я бы хотел, чтобы у нас с ней были схожие интересы». Помню, как в груди зашевелился испуг, ведущий борьбу с тихим пламенем надежды на наше совместное будущее. Помню, как, придя домой, я заперлась в комнате, чтобы тщательно проанализировать его слова. Да, я могу стать его девушкой, если продолжу с тем же рвением интересоваться журналистикой. Хотя уже тогда я понимала, что литература занимает меня гораздо больше ремесла репортеров. Но я решила для себя, что должна пойти дальше. Ради мечты стать его девушкой.

Но одним днем мои мечты разлетелись прахом по ветру. Когда в нашу дружбу вклинилась выскочка Стрельникова.

В день письменного экзамена сама судьба, казалось, ополчилась против меня. Мы с отцом застряли в пробке, где секунды растягивались в мучительную вечность, а мое сердце отчаянно колотилось в такт стука дворников. Я ворвалась в аудиторию с опозданием, за которое сама себя не могла простить, ведь место рядом с Даней оказалось занято. С ним за одной партой сидела она – красавица с ворохом блондинистых волос. Казалось, за то время, что я мучалась в пробке, между ними успела образоваться невидимая связь, сотканная из быстрых взглядов, понимающих улыбок и тихого шепота, доносившегося до моей последней одинокой парты.

Все полтора часа я не писала – я наблюдала за ними. Мои мысли, которые должны были сосредоточиться только на сочинении, расползались, как чернильные кляксы по промокашке, уродливым пятном. Я пыталась угомонить нервозность, злость и тревогу. Но у меня ничего не получалось. Кое-как я выдавила из себя полторы страницы слов. И поэтому вместо необходимых ста баллов получила лишь шестьдесят за письменную работу. На перерыве перед собеседованием с приемной комиссией Даня даже не подошел ко мне и только слегка кивнул в знак приветствия. Он был так не похож на моего Даню – улыбчивого и приветливого парня, словно сошедшего со страниц моих любимых романтических историй.

Как только началась учеба, Даня и Стрельникова спелись окончательно. Он больше не звал меня на прогулки, а мои робкие предложения зайти в «Шоколад» тонули в тишине его безразличия, будто капли дождя в осенней холодной луже. Мои чувства к нему ныне обрели другую форму – я писала о нашей несостоявшейся любви стихи и заметки, а также все больше и больше погружалась в бесконечные литературные миры, где любовь всегда обретала голос, даже если жила в безмолвии объекта влюбленности. А в реальности я