Покуда растут лимонные деревья - Зульфия Катух

— Кенан, найди ей стакан воды, — говорю я ему, и он смотрит на меня, сбитый с толку. — С ней все будет хорошо, insh'Allah43. Но ей нужно попить.

Он кивает и вскоре возвращается с водой, помогая ей делать маленькие глотки. Нур услышала, что случилось, и принесла Юсуфу стул, чтобы он сел. Она похлопывает его по спине, пока он смотрит. Никто не должен так жить. Беспокоиться, что их сестра умрет от нехватки воды.

— Капельница восполнит то, что она потеряла, — прикусываю губу. — Alhamdullilah44, это не было чем-то худшим.

Челюсть Кенана напряжена, его плечи молча трясутся. Он встает и идет к входным дверям. Я моргаю, ошеломленная, прежде чем последовать за ним. Он торопливо спускается по ступенькам, запуская руки в волосы.

— Кенан, — говорю я нерешительно.

Он оборачивается, выглядя так, будто ему больно.

Его голос звучит надломленным. Побежденным.

— Вчера, после того как ты подняла вопрос о том, что происходит с беженцами в Европе, я вернулся домой и изучил эту тему подробнее, — он останавливается, с усилием выдыхая воздух. — Людей обманывают, грабят — оставляют одних в глуши. Девочек… продают или выдают замуж. А мальчиков заставляют работать детьми.

Он опускается на землю, словно ноги больше не могут его нести, и я бросаюсь к нему.

— Кенан! — становлюсь на колени рядом с ним.

Из его горла вырывается сдавленный звук.

— Ты права. Я обещал отцу, что позабочусь о них. Что буду оберегать их до последнего вздоха. Я не могу гарантировать, что они найдут моего дядю, когда приземлятся в Италии. Я даже не могу гарантировать, что Лама выживет после обезвоживания. Но, — у меня также есть долг перед своей страной, — он погружает руки в грязь, и тусклый красно-коричневый цвет оставляет на них пятна, размазываясь по ногтевым ложам и трещинам на коже. — Салама, ты должна хотя бы признать, что это неправильно.

— Конечно, это неправильно! — восклицаю я. — Это несправедливо и неправильно. Но ты не можешь бросить Ламу и Юсуфа.

— Один за другим все уходят, — шепчет он и трет глаза, оставляя на лбу Сирию, пачкая себя землей наших предков. — Довольно скоро не останется никого, кто мог бы защищать Сирию.

— Это неправда. Ты, как никто другой, можешь изменить мир. Ты хоть представляешь, на что способно твое воображение? Разве ты не видел, как люди смотрели на тебя там? — в его темно-зеленых глазах мерцает огонек. — Борьба еще не окончена, и она не только здесь. Вся история Сирии померкла в памяти людей. Они не знают, какая она драгоценность. Они не знают, как сильно любят эту страну. Ты должен им. Ты должен нам, — яростно говорю я.

Он проводит рукой по лицу, затем прочищает горло.

— А как же чувство вины?

— Твоя любовь к Сирии будет вести тебя. Вина — всего лишь побочный эффект, — грустно улыбаюсь. — Без этой любви твои истории потеряли бы смысл.

Он моргает, смахивая слезы, прежде чем вытереть их рукавом.

— Не могу поверить, что собираюсь это сделать, — шепчет он.

Мое сердце смягчается, разрывается.

— Кенан. Сирия — это не просто то, на чем мы стоим. Это Лама, которая растет, достигает подросткового возраста с двумя старшими братьями рядом с ней. Это Юсуф, который получает самые высокие оценки и рассказывает всем о лимонных деревьях в Хомсе. Это ты, который следит за тем, чтобы мы никогда не забывали о своей причине сражаться. Это ты и... — останавливаюсь, прежде чем сказать что-то глупое. Что-то о возможной жизни. Легкая улыбка наконец появляется на его губах, и я чувствую, что краснею.

— Ты права, — шепчет он.

Я вздыхаю с облегчением.

Мы остаемся на коленях на нашей земле, щебень впивается в наши колени, грязь пачкает наши джинсы. И в этот момент, окруженные суровой правдой, с которой нам приходится жить, каким-то образом будущее больше не кажется таким мрачным. Цвета яркие.

— Я найду Ама завтра, — говорю я. — Он ушел рано.

Он закусывает губу.

— А что, если уже слишком поздно? А что, если все места заняты?

Я качаю головой.

— Деньги покупают все, Кенан. А если нет, я протащу тебя на лодке, даже если это последнее, что я сделаю.

Он смотрит на меня, и думаю, не сказала ли я слишком много. Если мои чувства к нему так свободно видны на моем лице, мне не нужно говорить эти слова.

В его глазах что-то меняется. Он не сглаживает выражение лица; он позволяет мне мельком увидеть все мысли, которые у него были обо мне с того дня, как мы встретились. Они в складке между бровями, в нежном изгибе губ, в желании в его глазах.

Я прочищаю горло.

— Тебе следует вернуться к Ламе.

Думала, этого будет достаточно, чтобы разрушить чары над нами, но Кенан улыбается, наклоняясь ближе, и у меня перехватывает дыхание, запах лимонов окутывает мой нос.

— Ничего, если я не провожу тебя сегодня домой?

Я киваю.

— Но можно мне и завтра?

— Да, — выдыхаю я.

Удовлетворенный моим ответом, он встает и направляется в сторону больницы, но прежде чем он исчезает внутри, я спрашиваю, не задумываясь:

— Почему ты все время пахнешь лимонами?

Он останавливается и медленно оборачивается, удивленный.

— Это одеколон Бабы.

Глава 20

Лейла придумала использовать лимоны для борьбы с укачиванием, когда мы будем на лодке.

— Конечно, — говорю я. — Почему я об этом не подумала?

Она смеется, глядя на три комплекта одежды, между которыми она выбирает.

— Это потому, что я не та, кто переживает расцвет любви. Теперь, как никогда более похоже, с Кенаном, к нам присоединившимся.

Я игнорирую ее и просматриваю контрольный список, осознавая объем в моем кармане, где лежит рисунок Кенана. Тяжелое пальто. Паспорт и школьный аттестат. В начале восстания я начала носить свой паспорт везде на случай, если что-то случится или нам придется бежать в последнюю секунду.

Я считаю другие необходимые вещи. Восемь банок тунца и три банки фасоли. Одна полоска панадола. Пара бинтов. Четыре бутылки с водой.

— Тебе не нужно ничего говорить, чтобы я знала, — Лейла плюхается на диван, наконец остановившись на темно-синем платье и толстых шерстяных чулках. — Ты никогда не могла скрыть от меня секреты. Приятно знать тебя всю жизнь.

Мои пальцы сжимают аккуратно скрученные доллары, когда перед моими глазами мелькает хрупкое окровавленное тело Самары. Я приказываю себе не блевать, хотя не съела больше пяти ложек чечевичного супа.

— Есть ли что-то еще, что мы забыли? —