Твое любимое чудовище - Кира Сорока

Услышав мои шаги, он быстро переворачивает один из листов. Остальные оставляет.

— Привет… — говорю настороженно.

Что он там прячет?

Филипп протягивает мне руку, за которую я тут же хватаюсь. Подносит мою ладонь к губам, нежно целует и шепчет «привет».

От его шёпота у меня всегда мурашки.

Сажусь к нему на колени. Обнимаю за шею, целую в висок.

— Что изучаем? — заглядываю в бланки.

— Анализы пришли. Кровь, гормоны, всё такое. Терапевт сказал, что динамика хорошая. Печень восстанавливается. Кортизол снизился.

— Это хорошо?

— Это значит, что я больше не хожу отравленный.

Беру один из листов. Цифры, графики… Ничего не понимаю, но вижу, что большинство показателей в зелёной зоне. Полгода назад они были в красной. Фил показывал первые результаты, когда начал лечение у нормального врача, и тогда цифры выглядели так, будто внутри него бомба.

— А это что? — тянусь к перевёрнутому листу.

Его рука мягко, но быстро накрывает мою.

— Это ничего. Так… Ерунда.

Смотрю ему в глаза. Он отводит взгляд. Филипп никогда не отводит взгляд. Вообще никогда. Он из тех, кто смотрит в упор, пока собеседник не сломается.

А сейчас отводит.

— Фил.

— Уля, не надо.

— Фил, покажи мне, — начинаю нервничать я.

Он молчит. Его рука всё ещё лежит поверх моей, накрывая перевёрнутый лист. Большой палец машинально гладит мои костяшки.

— Это спермограмма, — говорит наконец. — Я сдавал месяц назад. Результаты пришли сегодня.

У меня в груди всё сжимается. Я знаю про бесплодие. Он рассказал мне всё — не сразу, постепенно, по кусочкам. Про таблетки, которые отец заставлял пить. Про то, что они делали с его телом. Про диагноз, который поставили в семнадцать: азооспермия. Ноль. Пусто. Никаких шансов.

Тогда, когда он это рассказывал, я видела в его глазах то, чего не видела даже в ночь срыва. Не ярость, не боль. Стыд. Такой густой и чёрный, что, казалось, он им пропитан насквозь.

— И что там? — спрашиваю осторожно.

Фил поднимает руку с листа. Словно позволяя мне всё-таки взглянуть.

Я беру бумагу, переворачиваю. Цифры, термины, которые мне ни о чём не говорят. Олигоастенозооспермия. Концентрация. Подвижность. Морфология.

Но внизу, в графе «Заключение», подчёркнуто ручкой:

«Положительная динамика. Показатели значительно улучшены по сравнению с предыдущим исследованием. Рекомендовано повторное обследование через 3 месяца».

Значительно улучшены. Не «норма». Не «здоров». Но — улучшены.

— Это ещё не значит, что… — начинает Фил.

Целую его. Не даю договорить. Обхватив ладонями его лицо, впиваюсь в губы. Чувствую, как он напрягается, потом выдыхает и отвечает. Его руки ложатся мне на талию, притягивают ближе. Я вжимаюсь в него.

— Это значит, — шепчу ему в губы, — что ты выздоравливаешь.

— Уля…

— Это значит, что всё, чем он тебя травил, — уходит. Слышишь? Уходит.

Он прижимается лбом к моему. Закрывает глаза. Дышит. И я вижу, как дрожат его ресницы.

— Я боюсь, — говорит еле слышно. — Боюсь, что не смогу дать тебе…

— Тшш.

— Ты заслуживаешь нормального…

— У меня есть нормальный. Мой любимый нормальный, — глажу его по щеке. — Ты моё чудовище, помнишь?

Он усмехается. Открывает глаза — и в них я вижу всё. Страх. Надежду. Любовь, которую он так и не научился говорить вслух. Но мне не нужны слова. Мне достаточно этого взгляда.

— Три месяца, — говорю я. — Через три месяца пересдашь. И я пойду с тобой. Будем сидеть в коридоре этой дурацкой лаборатории, пить кофе из автомата и ждать результаты вместе.

— Договорились, — ломается до хрипа его голос.

Он целует меня в лоб. Потом в нос. Потом в губы — медленно, глубоко, с той страстью, на которую только он способен.

Не разрывая поцелуя, Фил смахивает бумаги со стола и укладывает на него меня. Нависает сверху, проходится губами по шее, прикусывает подбородок. Потом вновь заглядывает в глаза.

Улыбается одним уголком губ.

— Что? — не понимаю я.

— Ну раз уж у меня положительная динамика… — его руки задирают мою юбку, стягивают трусики по бёдрам. — Теперь бойся, Уля.

Хочу спросить, чего бояться. Но уже не до этого…

Да и чего мне теперь бояться?

Рядом с моим любимым чудовищем уже ничего не страшно.

Бонус

Три года спустя

Уля

Игорь высаживает меня у подножия холма, где заканчивается нормальная дорога и начинается наша грунтовка.

— Может, подвезти до дома?

Да любая машина тут просто увязнет. Разве что наш внедорожник легко проезжает, но сегодня я не на нём и не с мужем.

— Не надо. Тут пять минут. Добегу. Спасибо, Игорь.

— Ульяна, давай провожу, — настаивает он, взвешивая мои пакеты в руках.

Два из строительного, один из продуктового — ноша не из лёгких.

— Я справлюсь, — забираю у него пакеты.

— Всё в порядке? — он вглядывается в моё наверняка светящееся счастьем лицо.

— Лучше не бывает. Увидимся в понедельник.

— До встречи.

Провожает меня взглядом, пока я тащу пакеты вверх по тропинке, переступая через корни. Кроссовки скользят на влажной земле, но я хожу по этой тропке слишком часто и привыкла уже.

На полпути останавливаюсь, перехватываю пакеты поудобнее, перевожу дыхание. Оборачиваюсь. Игорь наконец садится в машину и уезжает. Он уже давно не просто водитель, а можно сказать друг семьи.

В город я ездила за продуктами, краской, саморезами и ещё за чем-то по списку Филиппа. Это официальная версия. На самом деле мне ещё нужно было на приём к врачу.

Наш дом появляется за поворотом. Каменный, приземистый, вросший в холм. Четыре месяца назад это были развалины: просевшая крыша, стены в трещинах, терраса, с которой свисали гнилые доски. Марк, увидев это впервые, молча постоял, потом сказал: «Ну, нормально». Это был его способ сказать «вы чокнулись оба». Но Фил сказал — наш. И мы взяли. Ему надоело жить в шумном городе и очень хотелось работать руками.

А я просто хочу, чтобы он был счастлив.

Теперь крыша новая. Окна — большие, в тёмных рамах — Фил вставил сам. Внутри работает отопление, на втором этаже перестелены полы. Снаружи всё ещё страшновато, но это временно. Фил говорит — к осени будет красиво. Я ему верю. Он всё, что обещает, делает.

Слышу тихую музыку. Что-то тяжёлое, гитарное — его обычный мрак, от которого у меня сводит зубы. Но я давно перестала жаловаться, потому что заметила: он включает музыку, только когда ему хорошо. Когда плохо — работает в тишине.

Сегодня ему хорошо.

Обхожу дом и нахожу его на