Развод. Временное перемирие - Лия Латте

— Я смогу, — я выдохнула. — Я должна.

Ведущий на сцене объявил мое имя. Гул стих, сменившись вежливыми, жидкими хлопками.

— Пора, — шепнул Дима и слегка подтолкнул меня вперед.

Я шагнула из спасительного полумрака в слепящий, безжалостный свет софитов.

Зал был полон. Сотни глаз. Камеры на штативах, нацеленные на меня, как дула винтовок. Вспышки слепили. Я прошла к прозрачной трибуне, положила на нее папку, которую даже не собиралась открывать, и подняла глаза.

Я видела их лица. Скепсис, холодное любопытство, жадность. Они ждали шоу. Ждали оправданий слабой женщины, которую обманул муж. Ждали слез.

— Добрый день, — мой голос, усиленный динамиками, прозвучал уверенно. — Спасибо, что пришли.

Зал затих.

— Вы все ждете, что я буду говорить о скандале, — начала я, не отводя взгляда. — О моем муже. Об аресте. О судах. Мы к этому перейдем. Но сначала я хочу показать вам то, ради чего мы здесь собрались. Будущее.

Я нажала кнопку на пульте. На огромном экране за моей спиной вспыхнула заставка: «Новый Горизонт».

— Мой отец, Алексей Измайлов, мечтал построить этот город. Не просто квадратные метры бетона, а пространство для жизни. Он не успел, но мы сделаем это за него.

Я говорила о проекте пять минут. Четко, по делу. О зеленых крышах, о социальной ответственности, о новых стандартах. Я видела, как меняется выражение лиц инвесторов. Скепсис уступал место интересу. Шмидт, сидевший во втором ряду, одобрительно кивнул кому-то из своих. Это был хороший, крепкий бизнес.

— Но, — я сделала паузу. Экран за моей спиной погас, оставив меня в луче прожектора одну. — Любой дом, даже самый красивый, стоит на фундаменте. И если фундамент гнилой, замешан на лжи — дом рухнет.

Я сошла с трибуны и встала на самом краю сцены, ближе к людям. Убрала барьер.

— Моя компания… моя семья… мы долго строили на таком фундаменте.

По залу прошел шепот. Камеры защелкали быстрее, чувствуя сенсацию.

— Вы знаете, что мой муж, Кирилл Самойлов, арестован. Вы читали о рейдерстве. Но вы не знаете главного. Вы не знаете — почему.

Я нашла глазами Дмитрия. Он смотрел на меня, не моргая, посылая мне свою уверенность.

— Двадцать лет назад, — мой голос стал тише, но в тишине зала он звенел, — на одной из первых строек моего отца погибли люди. Пятеро рабочих. Официально это был несчастный случай.

Я набрала воздуха в грудь, словно перед прыжком в ледяную воду.

— На самом деле, это была преступная халатность. Мой отец знал о нарушениях. Он спешил, хотел сэкономить. И когда случилась трагедия, он испугался, откупился. Он заплатил за молчание и подделал экспертизы.

Зал взорвался. Кто-то вскочил с места. Журналисты начали выкрикивать вопросы, перебивая друг друга. Гул нарастал.

Я подняла руку, требуя тишины. И они замолчали.

— Одним из погибших был Андрей Волков. Друг моего отца. И… отец моего мужа. Кирилл Самойлов — его сын.

Тишина стала мертвой, звенящей.

— Кирилл пришел в мою жизнь не ради любви. И не ради денег. Он пришел за возмездием. Он хотел уничтожить дочь человека, который убил его отца. Он рос с этой ненавистью. И я… — голос предательски дрогнул, — я его понимаю.

Я смахнула слезу, не стесняясь камер.

— Мой отец был великим строителем, но он совершил страшный грех. И мы все платили за этот грех годами. Ложью, страхом, болью. Но сегодня платежи закончены.

Я выпрямилась, расправив плечи.

— Я объявляю о создании фонда помощи семьям погибших строителей. Мы найдем всех родственников тех пятерых рабочих. Мы выплатим им компенсации, которые они должны были получить двадцать лет назад. Из моих личных средств. Мы признаем вину.

— А что с Самойловым⁈ — крикнул журналист из заднего ряда. — Вы его простите?

— Кирилл Самойлов — преступник, — отрезала я. — Боль утраты не дает права становиться палачом. Он ответит перед законом за мошенничество, за насилие, за то, что пытался сделать со мной. Я не оправдываю его. Но я понимаю исток его тьмы.

Я посмотрела прямо в объектив центральной камеры.

— Этот круг мести разрывается здесь и сейчас. Мы начинаем с чистого листа. «Новый Горизонт» будет построен на честной земле. Или не будет построен вообще.

Я замолчала.

Секунда. Две. Три.

И вдруг кто-то захлопал. Медленно, одиноко, гулко. Я посмотрела в зал. Это был Шмидт. Он встал и хлопал, глядя на меня с уважением. За ним поднялся Игнатьев. Потом — мои архитекторы. А потом — весь зал.

Они аплодировали. Не мне-героине. А правде, которую в этом мире привыкли прятать в сейфы.

Я кивнула им, повернулась и пошла за кулисы, чувствуя, как ноги деревенеют от пережитого стресса.

Дмитрий подхватил меня у самой лестницы, когда я уже готова была сползти по стене.

— Ты живая? — спросил он, прижимая меня к себе так, что ребра захрустели.

— Да, — выдохнула я, уткнувшись в его плечо.

— Ты невероятная, — он поцеловал меня в висок. — Ты их сделала. Ты перевернула игру.

— Увези меня отсюда, — попросила я. — Пожалуйста. Пока они не опомнились.

— Идем через черный ход. Машина ждет.

Мы бежали по длинным коридорам отеля, держась за руки, как школьники, сбегающие с уроков. И я смеялась.

Это был нервный, счастливый смех освобождения. Слезы текли по лицу, но мне было все равно. Я была свободна.

Глава 50

Мы ехали к Диме молча. Город за стеклом казался размытым пятном, чужим и враждебным. Я сидела, вцепившись в ремень безопасности, и чувствовала, как внутри разрастается липкий, холодный страх.

Адреналин, который держал меня на сцене, схлынул, оставив после себя пустоту и ужас. Что я наделала? Я только что, в прямом эфире, уничтожила всё. Имя отца. Репутацию компании. Свое будущее.

Телефоны мы отключили еще в машине, но я физически ощущала, как они раскаляются в карманах от пропущенных звонков и сообщений. Там, в сети, сейчас бушевал шторм. Меня проклинали, смеялись, хоронили.

Дмитрий припарковался у своего дома.

— Идем, — он открыл мне дверь и взял за руку. Его ладонь была единственным теплым предметом в этом ледяном мире.

Его квартира встретила нас тишиной. Дмитрий не стал включать верхний свет, только небольшую лампу в прихожей. Мы прошли в гостиную.

Я села на диван, не снимая пальто. Меня начала