Найду тебя зимой - Лариса Акулова
— Звучит многообещающе, — на лице мужчины расцветает счастливая улыбка от осознания того, что я сама ему что-то предлагаю.
Ну и правильно, пусть лучше он думает о том, какую сладкую награду получит, чем о том, как долго придётся до неё идти, каким трудным путём и невозможными свершениями. То, что так и будет, я ничуть не сомневаюсь — врач дал вполне себе понятный прогноз. Одно радует, если верить его словам, то через год-полтора-два Фёдор встанет на ноги, окрепнет и будет вести тот же образ жизни, что и раньше.
Когда наступает вечер, я больше не спешу домой к Майе, иногда остаюсь у Победина подольше, чтобы его морально поддержать: ложусь рядом на кровать, стараюсь не задеть рукой ни один из проводов, осторожно обнимаю мужчину и держу его за руку. Пусть это мелочь, но это нравится нам обоим.
И только сильно после, когда я приезжаю домой, понимаю, как же мне не хватало подобных отношений. Теперь, когда я приняла Фёдорова не только в свою жизнь, но и в жизнь дочери, мне становится куда легче. Больше нет того давящего чувства вины, которое я постоянно испытывала, и я даже обещаю себе, что вот-вот, совсем скоро, признаюсь ему в том, что Майя наша общая. Однако, моя милая дочка успевает сделать это первой.
Я ведь даже не ожидаю, чем закончится день, когда вместе с ней навещаю Федора. Внезапно она вырывает свою руку из моей ладони, первой запрыгивает в палату, словно активная козочка, и кидается к мужчине, истошно при этом вопя:
— Папа! Папочка! Я так за тебя испугалась, когда мама сказала, что ты в больнице, — Майя даже плачет, явно не в силах сдержать все свои эмоции.
Я же стою в коридоре в полном шоке. Откуда она знает о моем секрете? Неужели Ольга рассказала? Если это так, то я её никогда не прощу. Ещё более удивительно то, что когда я захожу внутрь, смотрю на Федора, понимаю, что тот ни капли не удивлён — он тоже знает. И с кого мне начинать опрос? Иначе быть не может, получается, пока я мучилась от мыслей о том, что лгу своим близким, у них тут свои тайны, которые они хранят, не давая мне даже намёка.
— Что здесь происходит? — Задаю вполне логичный вопрос этой парочке, милующейся на постели. Раз уж они такие хитрые, то пусть отвечают оба передо мной, и Майя тоже, не посмотрю на то, что она ребёнок. Видимо, стала уже очень взрослая, чтобы принимать подобные решения, — какого черта?
— А что такого? — дочь выглядит даже более возмущенной чем я, — или ты думала, что я не догадаюсь? Мама, мне уже не два года, чтобы скрывать подобные вещи. А понять, что он мой отец, было легче простого. Заметила внешнее сходство, затем увидела у него точно такое же родимое пятно, как и у меня. Так из-за чего ты злишься? Вини себя за то, что обманула собственную дочь и её отца.
— Ну а ты что скажешь, как оправдываться будешь? — обращаюсь к Победину. Очень-очень любопытно узнать, как долго он в курсе.
— Что сразу я? Мне Ольга выложила все напрямую ещё несколько недель назад, когда я в первый раз был у неё дома. Не вижу в этом большой проблемы. Я Майю любил бы и без осознания, что она мне кровная дочь.
Но мне теперь становится понятно, почему он так легко принял девочку. Как говорится, кровь не водица, родственные связи всегда помогают в налаживании контакта, если люди хотят общаться.
— Ты что, обиделась? — Майя смотрит на меня с подозрением, с таким недоверием в глазах, будто впервые увидела мать по-настоящему.
Понимаю, она разочарована, но и я с собой ничего поделать не могу. И предательством произошедшее не назовешь, но и веры после этого у меня к Федору, как к взрослому человеку, нет. Оно снова испаряется.
Глава 56
Федор
Нина обижается по-настоящему; я-то понимаю, что рано или поздно она нас простит, но всё равно неприятно видеть, как она не хочет даже смотреть на меня. С дочерью и то разговаривает через плотно сжатые зубы, словно их у неё свело от боли. Она думает, что выглядит грозно, но со стороны больше напоминает рассерженного котёнка, у которого забрали свежую рыбину, которую ту в свою очередь украл из аквариума. Майя было пытается ластиться к матери, но та отсаживается от неё на неудобный стул, стоящий у окна. Тогда и девочка обиженно отворачивается, продолжая держать меня за руку. Именно это и придает мне сил.
Конечно, я понимаю возмущение Нинель. Она долгие годы хранила свою тайну, защищая единственное дорогое во всей вселенной ей существо. Думаю, если бы пришлось ради неё умереть, Уварова бы с радостью и великой готовностью это сделала. Но теперь ребёнок принадлежит не только ей, и женщине придётся считаться с этим фактом. Потому что я не отойду в сторону, не исчезну из поля зрения; хочу, а точнее уже желаю, проводить время со своим ребёнком, заботиться о ней, развлекать и быть отцом.
Поэтому Нина может хоть удавиться от злости, но ей некуда будет деться.
Хотя я надеюсь на совсем другой исход. Мне казалось, что мы нашли общий язык с моей бывшей, простили друг другу прошлое и решили двигаться в будущее. Нинель просто нужно это принять, и тогда будет также счастлива, как и я с Майком.
Пока я обо всём этом размышляю, она в очередной раз тяжко вздыхает, словно испытывает самое большое горе на свете. Боже, это просто уже невозможно терпеть.
— Майюш, сходи в буфет, перекуси чем-нибудь, уверен, ты так волновалась, что тебе кусок в горло не лез, — в конце-концов я не выдерживаю и отправляю девочку подальше от палаты. Пора бы нам поговорить с Ниной серьезно, как взрослые люди, а не обиженные дети. Иначе так и будут топтаться на месте, припоминая друг другу всё, что было, а это прямой путь в никуда. Когда дочка, подпрыгивая, словно козочка, уходит, я, преодолев в теле слабость и боль, сажусь на кровати прямо, смотрю на Нинель, размышляю несколько минут, а затем заговариваю. — Итак, Уварова, что с тобой не так?
Она молчит.
— Я спрашиваю ещё раз: что с тобой не так?
