Настоящий мужчина для разведёнки с прицепом - Алёна Скиф
Я сидел за рулём и не мог пошевелиться. Рациональная часть мозга пыталась судорожно искать объяснения: «Он просто зашёл, случайно встретил… Может, что-то про Катю…»
Но более древняя, животная часть знала правду. Он пришёл прощаться. Или… не прощаться. А говорить. Говорить по-человечески. Без угроз, без злости. Как отец её детей. Как человек, с которым у неё была общая история, пусть и страшная. И она его выслушала.
Всё, что я построил за эти месяцы — стены доверия, мосты понимания, фундамент нашей странной, но настоящей семьи — вдруг затрещало по швам. Не из-за его агрессии. Из-за его… человечности. С которым я не могу соревноваться. Потому что я не биологический отец. Я — «контракт». «Щит». «Спаситель», как сказала Алиса. Роль. А он — часть её прошлого, плоть от плоти её детей. А вдруг он действительно изменился…
Мысль была настолько жгучей, что я стиснул руль до хруста в костяшках.
Оля приехала домой на полчаса позже меня. Когда она вошла в прихожую, я сидел в гостиной, в темноте, без телевизора, без музыки. Просто сидел и смотрел на языки пламени в камине, которые я разжёг, будто пытаясь согреть ледяной ком внутри.
— Ярик, ты дома? — её голос прозвучал осторожно, она включила свет в прихожей. — Что-то случилось?
Я не обернулся.
— Садись, Оля. Нам нужно поговорить.
Она вошла в гостиную, сняла куртку. На её лице читалась лёгкая тревога, но не паника. Она не знала, что я видел.
— Я видела сегодня Алексея, — сказала она, как будто уже знала, о чём пойдёт разговор. — Он ждал меня у детского сада.
— Я знаю, — сказал я тихо. — Я видел.
Она замолчала, удивлённая.
— Он… он просил прощения, Ярик. По-настоящему. Говорил, что был сволочью. Что видел, как ты… как мы… что я счастлива. И что больше не будет мешать. Он просто хотел это сказать. Глядя мне в глаза.
Её слова должны были принести облегчение. Закрыть гештальт, как говорят психологи. Но они только усилили боль. Потому что в них не было ни злости к нему, ни страха. Только принятие. Спокойное завершение истории. И это было правильно для неё. А что правильно для меня?
— Это важно для тебя? — спросил я, наконец подняв на неё взгляд. — Его прощение?
Она задумалась, села на край дивана напротив.
— Да. Важно. Чтобы закрыть эту дверь. Чтобы у детей в будущем не было в душе чёрной дыры под названием «папа-предатель». Чтобы… чтобы идти дальше. С чистой совестью.
«Идти дальше».
С кем? Со мной? Или… теперь, когда он «исправился», у неё снова появился выбор? Настоящий отец её детей, раскаявшийся, против… меня. Контракта в дорогой обёртке.
Я встал, подошёл к камину, опёрся локтем о каминную полку. Смотреть на неё сейчас было невыносимо.
— Я понимаю, — сказал я, и голос мой прозвучал чужим, ровным, деловым. Тоном, которым я когда-то делал ей предложение о фиктивном браке. — Я всегда говорил, что наш контракт — это взаимовыгодное партнёрство. И что он может быть расторгнут, когда цели будут достигнуты.
За моей спиной воцарилась мёртвая тишина.
— Что… что ты хочешь сказать? — её голос стал тонким, как лезвие.
— Я хочу сказать, что теперь, когда угрозы устранены, ипотека погашена, а Алексей… — я с трудом выговорил имя, — …осознал свои ошибки, у тебя появилась реальная свобода выбора. Ты больше не загнана в угол. Ты можешь выбирать. То, что будет лучше для тебя и для детей.
Я медленно обернулся.
Она сидела, побелевшая, с огромными глазами, полными неподдельного шока и растущей боли.
— Ты… ты выгоняешь нас? — прошептала она.
«Нет!» — закричало во мне всё существо. «Никогда! Ты моя! Этот дом твой! Эти дети мои!»
Но на поверхность прорвалась та самая ядовитая мысль, которую посеяла Алиса: «Ты всего лишь играешь роль. Не мешай ей быть счастливой с отцом её детей».
— Я не выгоняю, — сквозь стиснутые зубы выдавил я. — Я предлагаю тебе свободу. Без обязательств. Без чувства долга передо мной. Если ты… если ты захочешь дать ему шанс… как отцу. Или если просто захочешь жить самостоятельно, зная, что у тебя есть крыша над головой и средства. Контракт исполнен. Ты свободна, Оля.
Последние слова повисли в воздухе тяжёлым, ядовитым туманом. Я видел, как по её щеке скатилась первая тихая слеза. Но вместо того чтобы заплакать, она встала. Медленно, как будто каждое движение причиняло боль.
— Я свободна, — повторила она беззвучно. Потом посмотрела на меня. И в её взгляде была уже не боль, а что-то страшное — ледяное разочарование. — Значит, это всё и правда было просто контрактом. Сделкой. А я… а я-то думала… дура.
Она не договорила, лишь с силой смахнула слезу тыльной стороной ладони.
— Хорошо, Ярослав Викторович, — сказала она, и это обращение прозвучало как пощёчина. — Я всё поняла. Дайте мне… дайте мне пару дней, чтобы собрать вещи детей. Мы не будем вам мешать.
— Оля…
Но она уже вышла из гостинной и захлопнула дверь спальни, оставив меня один на один со своими демонами.
Глава 42. Я выбрала того, кто..
Ольга Ковригина
Три дня. Семьдесят два часа ледяного ада. Дома, в этом прекрасном, просторном лофте, который так быстро стал родным, царила звенящая тишина.
Мама ходила на цыпочках, украдкой вытирая слёзы. Катя всё спрашивала, почему дядя Яра уехал в командировку «так надолго». Сережа плакал по ночам, и мне казалось, он тоже чувствует пустоту, которая образовалась там, где раньше было его тёплое, надёжное присутствие.
А он… он просто съехал.
«Чтобы дать тебе пространство», — написал холодный, сухой смс-кой. И исчез.
Я взяла больничный и решила пока не выходить на работу. Не хотела встречаться с ним и видеть его равнодушие. По-хорошему, мне надо было бы съехать и попробовать найти новую работу.
Я пыталась злиться. На его высокомерие, на эту чудовищную, рациональную жестокость, с которой он «предложил свободу».
Я перебирала вещи детей, укладывая их в чемоданы, и каждое сложенное платье Кати, каждая пижамка Сережи вызывали приступ бессильной ярости. Как он мог? После всего? После поцелуя на пирсе, после «она моя жена», после того как он стал центром нашей вселенной… просто взять и отступить, потому что увидел меня с Лешей?
С человеком, который для меня ничего не значит.
Но гнев выгорал быстро, оставляя после себя пустоту и холод. И понимание. Страшное, горькое понимание. Я видела его лицо в тот вечер. Это была не жестокость. Это был страх. Глубокий, животный страх потерять
