В разводе. У него вторая семья - Тая Шелест
Смотрю на нее мягко.
– Всё хорошо. Деньги и мои вещи твой отец вернул.
– Вернул? – округляет глаза.
Киваю.
– Поговори с ним, ладно? Думаю, ему сейчас нужна поддержка.
Она серьезно соглашается, бледнея. Уже слышала новости. Все слышали. Вся клиника гудела вчера.
Провожаю дочь на такси.
Затем хочу навестить маму, но приставленная к ней медсестра говорит, что она на процедурах. К Вере Семеновне пока не пускают.
Палата Марины расположена рядом. На ней табличка со списком пациентов, первым среди которых значится ее имя. Заранее интересуюсь на ресепшене, можно ли к ней зайти. Мне разрешают в виде исключения. Видимо, впечатлившись фамилией. Портрет Аскольда Петровича Макарова висит на стенде неподалеку от стойки ресепшена с подписью «Основатель сети многопрофильных клиник «Астория»».
Удобно иметь подобные знакомства, что ни говори...
Захожу в палату к Марине. Сама не знаю зачем. Наверное, чтобы убедиться в том, что она еще дышит, а может, что-то понять для себя.
В палате посетитель.
Пожилая и очень ухоженная женщина стоит возле высокой медицинской кровати, на которой лежит увитая трубками Марина.
Заслышав меня, незнакомка оборачивается. У нее седые, прилизанные волосы и опухшие от слез глаза.
– Кто это сделал? – выдыхает она низким голосом. – Ты? Кто угробил мою дочь??
35
– Я понимаю, что у вас горе…– произношу спокойно, глядя на неё холодными глазами, – но это не значит, что вы вправе обвинять в нём всех подряд.
Несмотря на всю свою злость, женщина как-то вдруг сразу сдувается, опускает глаза и отворачивается от меня к стене.
– Да, простите, – выдыхает хрипло, цепляясь пальцами за поручень кровати, – что-то я погорячилась.
Натужно кашляет, захлебнувшись слезами. Я тяжко вздыхаю, подхожу к больничной кровати. Бледное Маринино лицо выглядит непохожим на прежнее. Теперь она, как восковая кукла. Поломанная, безжизненная… жутко смотреть.
– Как она? – спрашиваю тихо.
– Стабильно, – отзывается женщина, – я тут с пяти утра. С ночи под дверью клиники сидела, пока не впустили в приемный покой, чтобы на улице не ждать, – всхлипывает, косясь в мою сторону.
Она меня знает? Да, похоже на то. Иначе не стала бы с порога выкатывать претензии той, кого видит впервые в жизни. Вон, по соседству какая-то бабуля спит. Я могла бы оказаться ее посетителем.
Не совсем еще Маринина мать с катушек съехала, что-то подсказывает.
– Это я виновата во всем, во всем…– шепчет женщина, держась за поручень кровати.
Качает седой головой, вытирает слезы.
Понимаю, что и ей тоже очень нужно кому-то излить душу именно сейчас, у кровати своей раненой дочери. Ещё одна из тех, кто винит себя во всем. Но я молчу. Мне её оправдания не нужны.
И она воспринимает моё молчание как руководство к действию, продолжая говорить.
Хотя, возможно, женщина говорила бы и без чужих ушей. Только для себя. Обычно, когда выскажешь проблему вслух, поделишься ею, то на душе становится чуточку легче.
Как на исповеди. Пусть и наедине с собой.
– Она моя единственная дочь, единственная и любимая, а я не уделяла ей достаточно внимания, не следила за тем, с кем она, что делает, как чувствует себя, к чему стремится… Я всё в своей клинике сидела, погрязла в карьере, носа оттуда не показывала. Хотела показать себя перед начальством с лучшей стороны, чтобы не выгнали. Я ведь одна ее растила, отца у неё было. А она с бабушкой пропадала, мать не знала совсем, – причитает старушка, глядя в лицо Марины.
Молчу. Пусть говорит, если так хочется. Сегодня я буквально нарасхват для выслушивания чужих сожалений.
– И немудрено, что она стала сама по себе, – продолжает, – а потом, когда дочь отдалилась окончательно, уже поздно было отношения налаживать. Всё, это уже чужой человек, которая маму видит раз в неделю, и то уставшую и злую. И почти вся жизнь так прошла… а когда я попыталась наладить общение, опомнилась, то она выдала такое, что у меня глаза на лоб полезли…
Уже начинаю жалеть, что зашла в палату. Хотя в последнее время судьба направляет меня очень странными путями. И на каждом я узнаю что-то новое для себя, делаю выводы, многое понимаю.
Значит, не зря.
Солнечные лучи не пробиваются сквозь плотные жалюзи. Только резкий электрический свет неприятно жжет глаза и запах кварцевания свербит в носу. Тихий, надрывный голос женщины, которую я вижу впервые в жизни, течет почти без пауз.
Это, видимо, такой синдром попутчика. Выговориться первому встречному.
– Она и замуж не вышла, не нашла себе никакого мужчину, любила все этого Макарова... Как ненормальная. Проклятие какое-то. Все ради него готова была делать. Глупо так. Нет, я всё понимаю, успешный, красивый, но жизнь из-за него загубить? А ведь могла бы закончить образование, найти себе занятие по душе. Но нет, вместо диплома в подоле мне принесла. На, мать, воспитывая ребёнка, нанимай нянек... Потом решила, что может суррогатным материнством зарабатывать. Мы с ней тогда поссорились дико, когда она решила вместо образования, считай, тело своё продавать и детей своих отдавать за деньги…. Сама то я в клинике работаю, руковожу… главврач. Проводим ЭКО как раз и манипуляции подобные.
И тут все для меня становится на свои места.
А она между тем продолжает:
– Хочешь отношения налаживать, спросила Марина, так давай, мамуль, помогай. Сейчас мне кажется, какой же это всё ужас был… а по факту, что я ещё могла сделать? Кто я была такая? Кто я есть теперь? Нерадивая, непутевая, несчастная мать. И всё это результат того, что я не смогла воспитать в своей дочери что-то путное.
Я молчу, мне нечего сказать, да и не хочется. Быть может, выговорившись, этой женщине станет немножко легче. Я сегодня только и делаю, что выслушиваю откровения, которые мне не нужны вовсе. Зато теперь многое становится понятно, очень многое. В частности, как именно Марина докатилась до такой жизни. И, значит, у неё ещё есть ребенок. Про которого она никогда не рассказывала, которого, по сути, забросила на мать и нянек, а сама воспитывает сыновей от любимого мужчины.
Да только мужчина не оценил её стараний. Замуж не взял.
– Значит, это вы позволили ей забеременеть с помощью украденных клеток, – констатирую тихо.
Женщина кивает.
– Я. И
