Встречное пари - Татьяна Никольская

Его тон уже не тот, что раньше. В нём нет прежнего леденящего презрения. Есть вызов, азарт, почти спортивный интерес. Он проверяет меня, а не унижает. Это новая игра, и я научилась в неё играть.

— Нет, Александр Валентинович, — отвечаю я, не отрываясь от экрана. — Я думаю, что нанятая вами же логистическая компания даёт гарантии. А если они врут — это вопрос к вашему отделу закупок, а не к моим цифрам. Или вы предпочитаете, чтобы я строила прогнозы, исходя из народных примет о погоде?

Он замирает, и я вижу, как уголок его рта дёргается. Он пытается скрыть улыбку. Моя колкость его больше не бесит. Она его заводит.

— Острый язык — опасное оружие, Полянская. Можно и пораниться, — говорит он, присаживаясь на край моего стола. Близко. Слишком близко. Я чувствую запах его парфюма — древесный, пряный, безжалостный.

— Риск — благородное дело, — парирую я, наконец поднимая на него взгляд. — Вы же сами учите.

Наши взгляды сталкиваются. В его карих глазах — не просто вызов. Там признание. Уважение противника. И под этим — ровное, жаркое пламя желания, которое он уже даже не пытается особенно скрывать. Оно витает в воздухе между нами, густое и сладкое, как запах перед грозой.

— Завтра лечу в Амстердам, — неожиданно говорит он, меняя тему. — Отвезу Алису. Она… просила передать вам что-нибудь. Какое-нибудь дурацкое голландское печенье.

— Передайте ей, что я жду отчёта о том мальчике, — говорю я, и мои губы сами растягиваются в улыбку.

— Обязательно. — Он слезает со стола, и вдруг становится серьёзным. — «Феникс» на вас. Не подведите.

— Постараюсь не развалить империю за время вашего отсутствия.

— В вас я верю, — бросает он на прощание уже из коридора. И эти слова, сказанные просто, без пафоса, греют сильнее, чем все комплименты Игоря.

И только когда его шаги затихают, меня накрывает странное, щемящее чувство. Завтра его не будет. Всего пару дней. Но кабинет напротив будет пуст. Не будет этих внезапных вторжений, этих взглядов, заряженных электричеством, этих словесных дуэлей, от которых кровь бежит быстрее. Будет… тихо. И я с ужасом понимаю, что мне будет не хватать этого шторма. Мне будет не хватать его.

Это осознание обжигает, как кипяток. Я отворачиваюсь к окну, пытаясь заглушить панику. Это просто привычка к адреналину. Ничего более.

А потом я возвращаюсь домой. Ковчег остаётся на работе. Здесь — реальность.

В прихожей меня встречает непривычная тишина. Из гостиной доносится только звук телевизора. Заглядываю туда. Настя спит, свернувшись калачиком на диване. Дима сидит в кресле, уткнувшись в телефон. Сашка что-то мастерит на полу, прислонившись к дивану, и в свете телевизора я замечаю огромную, багровую шишку у него на лбу, рядом с виском.

Сердце падает.

— Саш, что с тобой? — бросаю сумку и присаживаюсь рядом, аккуратно касаясь его лица.

— Да ничего, — бурчит он, отворачиваясь. — В бассейне поскользнулся и грохнулся.

— Грохнулся головой? — голос срывается. Я оборачиваюсь к Диме. — Ты его врачу показывал? В бассейне же кафель! Может быть сотрясение!

Дима медленно отрывает взгляд от экрана. На его лице — привычная, усталая раздражённость.

— Маша, успокойся. Да кто в детстве шишаков не набивает? Все падают, никто не умирает от этого. Что ты всё время панику разводишь? — Он отворачивается обратно к телефону, всем видом показывая, что разговор исчерпан.

Во мне всё закипает. От его спокойного, убийственного равнодушия. От того, что мой ребёнок мог получить травму, а его отец даже не потрудился подумать о последствиях. Это не жестокость. Это глубокая, патологическая лень души. Ему проще отмахнуться, чем проявить заботу, потратить время, поехать к врачу.

Всю ярость я запираю внутри, превращая в холодную, целенаправленную энергию.

— Сашенька, голова не болит? Не тошнит? В глазах не двоится? — тихо, но чётко спрашиваю я сына, осматривая зрачки.

— Нет, мам, нормально, — говорит он, но меня это почему-то не успокаивает.

Я встаю, беру телефон и выхожу на кухню. Набираю номер Игоря. Он берёт трубку после второго гудка.

— Игорь Владимирович, добрый вечер. Прошу прощения за беспокойство в нерабочее время… У меня форс-мажорная семейная ситуация, сын травмировался. Мне нужно завтра утром отвезти его к врачу. Я смогу выйти на пару часов позже или подключиться удалённо? Вы меня очень выручите.

В голосе Игоря — мгновенная, неподдельная тревога.

— Мария, конечно, никаких проблем! Здоровье ребёнка — это самое важное. Не беспокойтесь о работе вовсе. Сообщите, если нужна какая-то помощь.

Его реакция — полная противоположность реакции Димы. Забота. Поддержка. Готовность помочь. И это от начальника. От чужого человека.

Я благодарю и вешаю трубку. Возвращаюсь в гостиную. Дима даже не поинтересовался, кому я звонила. Он уже погрузился в свой мир, где нет места ни моей панике, ни травме сына.

Я ложусь спать поздно, после того как сто раз проверила Сашу. Дима уже храпит. Я смотрю в потолок и думаю о завтрашнем дне. О тишине в офисе, где не будет всего одного человека. О том, что другой человек, мой муж, даже не предложил отвезти нас с сыном к врачу. И о третьем — который, даже не будучи обязанным, проявил больше человечности и участия, чем тот, кто это должен был сделать.

Я зажмуриваюсь. Нет, это не иллюзия. Это реальность, в которой я живу. Реальность, где мой ковчег на работе надёжнее, чем мой собственный дом. И где человек, которого завтра не будет, оставляет после себя больше пустоты, чем тот, кто лежит рядом со мной годами.

Лишь бы с Сашенькой всё было хорошо… Мой первенец. Мой мальчик, носящий имя, которое когда-то было синонимом счастья, а теперь означает только его — моего сына. Мою первую, самую острую и безусловную любовь, которая зародилась еще как смутное чудо под сердцем, с первым толчком, перевернувшим весь мой мир.

Сашка и Настюшка — они моё всё. Моя тихая гавань и бушующее море радости одновременно. И каждый день, оставляя их с мамой, я чувствую, как отрываю от себя кусочек плоти. Я делаю это, потому что так «правильно». Так решил свекор. Так выглядит «нормальная» семья в его картине мира: муж — добытчик, жена — экономист с дипломом МГУ, не теряющая квалификацию. А дети… дети учатся самостоятельности.

Может, он и прав. Может, я и впрямь слишком привязывала их к себе, душила своей заботой. Теперь они научатся сами решать свои бытовые проблемы и школьные конфликты. А я… я научусь жить без