Развод. Временное перемирие - Лия Латте
«Нет. Нет. Нет. Семен Борисович… Пожалуйста…»
Я закричала. Громко, отчаянно, понимая, что это конец.
И в тот самый миг, когда игла почти коснулась моей кожи…
ГРОХОТ!
Не стук. А такой глухой, сокрушительный удар по входной двери, от которого задрожал пол у меня под ногами.
Все трое замерли. Кирилл не отпускал меня, но его голова резко повернулась в сторону коридора.
И оттуда, снизу, донесся оглушительный, усиленный мегафоном голос:
— ПОЛИЦИЯ! НЕМЕДЛЕННО ОТКРОЙТЕ ДВЕРЬ! У НАС ОРДЕР!
Глава 37
— ПОЛИЦИЯ! НЕМЕДЛЕННО ОТКРОЙТЕ ДВЕРЬ! У НАС ОРДЕР!
Голос, усиленный мегафоном, ударил по ушам, как физическая пощечина. Звук был настолько громким, что стекла в окнах отозвались тонким, жалобным дребезжанием.
Время, которое до этого текло медленной, вязкой патокой, вдруг вообще остановилось.
Игла в руке Антонова замерла. Я видела, как крошечная, прозрачная капля на самом кончике сорвалась и упала мне на кожу. Холодная. Но игла не вошла.
Рука «доктора», еще мгновение назад твердая и профессиональная, дернулась, словно через нее пропустили ток высокого напряжения. В его водянистых, рыбьих глазах, где только что плескалось скучающее безразличие палача, вспыхнул животный, первобытный ужас.
Кирилл.
Его реакция была другой. Он разъярился. Его пальцы на моем запястье сжались в стальной капкан, до хруста костей, до мгновенно вспухших синяков. Он дернул меня на себя, рывком прижал к себе. Инстинкт собственника. Или он решил использовать меня как живой щит?
— Тварь… — выдохнул он мне прямо в ухо. Это был не шепот, это было шипение раскаленного металла, упавшего в ледяную воду. — Ты все-таки сделала это…
Снизу донесся грохот. Не деликатный стук, а страшный, ломающий звук. Будто удар тарана. Первый. Второй. Дом содрогнулся всем своим каркасом, как живой организм, получивший смертельную рану.
Бабушка в своем кресле издала сдавленный, булькающий звук и прижала ладони к ушам, сжимаясь в маленький, серый, дрожащий комок. Она смотрела на дверь с выражением абсолютного ужаса.
— Убирай! — рявкнул Кирилл Антонову, не оборачиваясь, продолжая удерживать меня мертвой хваткой. — В унитаз! Быстро! Смывай все!
Антонов очнулся. Паника сделала его движения суетливыми и неуклюжими, как у марионетки с перепутанными нитями. Он попытался спрятать шприц в карман пиджака, промахнулся, игла зацепилась за дорогую ткань, порвала подкладку.
ГРОХОТ!
Третий удар внизу был фатальным. Я услышала звон разбитого стекла, треск дерева и топот. Тяжелый, ритмичный, неумолимый топот множества ног по лестнице. Они бежали сюда. Этот звук приближался, как лавина.
— Я… я не успею… — заскулил Антонов, его лицо стало белым, как мел. Он метнулся к ванной, но поскользнулся на пушистом ковре. Ноги разъехались. Шприц вылетел из его влажных, трясущихся рук.
Время снова замедлилось. Я смотрела, как пластиковый цилиндр с прозрачной смертью кувыркается в воздухе, ловя блики утреннего солнца. Он ударился о паркет, но не разбился. Подпрыгнул и откатился к стене, прямо под резной комод из красного дерева.
— Идиот! — взревел Кирилл, и в его голосе было столько ярости, что у меня заложило уши.
Он оттолкнул меня. Я полетела на кровать, ударившись плечом о жесткую спинку, но боли не почувствовала. Адреналин затопил мою нервную систему, выжигая все остальные чувства.
Кирилл бросился к комоду, падая на колени, пытаясь достать улику, пытаясь спасти свою шкуру.
И в этот момент в нашу дверь ударили.
Дверь просто выгнулась внутрь, дерево затрещало, полетела щепа. Замок, который бабушка так старательно, с такой «любовью» повернула, вылетел с мясом, оставив рваную дыру в косяке.
Дверь распахнулась, ударившись о стену с такой силой, что с потолка посыпалась штукатурка, и люстра жалобно звякнула.
В комнату ворвались черные фигуры. Шлемы, бронежилеты, короткие автоматы, направленные на нас. Они заполнили собой все пространство, вытесняя воздух.
— ВСЕМ СТОЯТЬ! ПОЛИЦИЯ! РУКИ! ВСЕМ ЛЕЖАТЬ!
Крик был оглушительным, многоголосым. Спецназ не разговаривал, он подавлял. Он заполнял собой все щели.
Антонов, который так и не добежал до ванной, рухнул на колени первым, закрыв голову руками. Он скулил, сжавшись в позе эмбриона.
Кирилл замер посреди комнаты, полусогнутый, тянущийся рукой под комод. Он медленно выпрямился. На его лице застыла маска высокомерного недоумения, которую он отчаянно пытался натянуть поверх бешенства и страха. Он все еще пытался играть роль хозяина.
— Что вы себе позволяете⁈ — крикнул он, пытаясь перекричать хаос, пытаясь голосом остановить этот ураган. — Это частная собственность! Я буду жаловаться прокурору! Вы не имеете права…
— НА ПОЛ! — боец, стоящий ближе всех, не стал слушать его тирады. Короткая, жесткая подсечка.
Кирилл, мой «всесильный» муж, гений манипуляций, хозяин жизни, рухнул лицом в паркет. Грубо. Без церемоний. Я увидела, как его щеку прижали тяжелым армейским ботинком к полу, вдавливая в дерево.
— Руки за спину! Живо!
Щелчок наручников прозвучал для меня самой сладкой музыкой на свете. Этот сухой, металлический звук означал конец.
Я сидела на кровати, прижав колени к груди, и меня трясло. Крупной, неконтролируемой дрожью. Зубы стучали так, что я не могла их разжать, челюсть свело судорогой.
В комнату вошел человек в гражданском. Семен Борисович.
Он выглядел так же, как в кафе — помятый плащ, усталое лицо, внимательные глаза. Он спокойно перешагнул через лежащего и всхлипывающего Антонова, окинул взглядом разгромленную комнату. Его глаза остановились на мне. Он чуть заметно кивнул.
«Жива. Успели».
Затем он посмотрел на Кирилла, которого рывком поднимали с пола два оперативника.
— Кирилл Андреевич Самойлов? — спросил он буднично, доставая удостоверение из кармана. — Вы задержаны по подозрению в покушении на причинение тяжкого вреда здоровью, незаконном лишении свободы и мошенничестве в особо крупных размерах.
Кирилл дернулся в руках оперативников, как пойманный зверь. Его идеально уложенные волосы растрепались, на скуле уже наливался темный синяк, из разбитой губы текла кровь, капая на белоснежную рубашку. Он поднял голову и посмотрел на меня.
В его взгляде не было раскаяния. Там была бездна. Черная дыра ненависти, которая хотела поглотить меня целиком.
— Ты больна, Катя, — прохрипел он, сплевывая кровь на пол. — Скажи им! Скажи, что у тебя был приступ! Скажи правду! Ты же знаешь, что ты больна!
Он пытался играть до конца.
Я медленно сползла с кровати. Ноги не слушались, но я заставила себя встать. Я прошла мимо бабушки, которая сидела в своем кресле, закрыв глаза и беззвучно, быстро шевеля губами, словно читала
