Развод. Лишняя в любви. Второй не стану - Марика Мур

И видела в глазах огонь.

Огонь, который тогда казался — защитой. Теперь знаю: он сжигает.

После свадьбы он не отпустил меня ни на минуту.

— С тобой — домой, — сказал он, поднимая меня на руки прямо из банкетного зала.

— Куда?

— В Бейханат. Мой край. Моя земля. Мой дом. Теперь — и твой. Место где я родился, где прожил, теперь станет и твоим.

Самолет. Теплый ветер. Море вдалеке. Аромат специй, мускуса, дыма и какой-то магии. Я никогда не видела таких пейзажей. Домов. Людей.

И никогда — такой роскоши.

Три женщины вышли нас встречать. Все в темных платках, с опущенными глазами.

Он представил:

— Моя тётя Анаит-ханум. Моя сестра Лейла. И Рана — служанка, теперь она будет при тебе.

Они кивнули.

Но я видела — как Анаит-ханум сжала губы, когда он коснулся моей талии.

— Ты женился на русской?

Он не ответил.

Просто взял меня за руку и повёл в дом.

Двери за нами закрылись.

И началась моя сказка.

Он шептал мне на ухо по ночам:

— Ты — моё золото, Марьяна. Моё пламя. Моя женщина. Никто никогда не будет лучше тебя для меня. Никогда.

Я верила.

Он держал меня в шелках. Покупал наряды. Водил на рынки, где все кланялись ему, как султану.

А я шла рядом, как любимая. Единственная.

Всё было, как в восточном романе. Он — сильный, грубый с другими, но ласковый со мной. Он — мой властелин. А я — его девочка. Его жена. Его женщина.

— Пусть они шепчут, — говорил он, срывая с меня платок в саду. — Я выбрал тебя, Марьяна. Потому что ты не похожа ни на одну из них.

И я… растворилась. В нём. В этой жизни. В этой любви.

Словно и правда стала королевой.

Только вот… В восточных сказках, если внимательно читать, у султана всегда есть гарем.

Я просто тогда не поняла, что я — первая, но не последняя.

Иногда мне снится, как бабушка Вера стоит на крыльце. В платке. В старом пальто. Смотрит вслед, не махая. Только губы дрожат. А глаза — нет. Глаза — камень.

— Ты думаешь, он тебя полюбил? — её голос был хриплым, будто весь табак, выкуренный за жизнь, остался у неё в голосовых связках. — Они на таких, как ты, женятся только по прихоти. Чтобы потом прижать, пристегнуть, и держать. До смерти.

— Он другой, бабушка. Он любит меня. Ты бы видела, как он заботится, как смотрит…

— Да ты же его не знаешь. Восточный он, чёрт его подери. У них женщины нашей национальности — как скот. Ты там станешь вещью.

— Он не такой, — упрямо повторила я. — Он сильный, да. Но он меня бережёт.

— А если завтра скажет тебе: носи платок, молчи, не смей перечить — ты согласишься?

Я молчала.

— У них кровь горячая, да. Но сердце — камень. Он привезёт тебя туда, и ты поймёшь. Только поздно будет, Марусь.

Она была единственная, кто звал меня по-домашнему. Марусей. У неё на кухне пахло хлебом, редькой, сиренью из старого шкафа. Она растила меня одна.

После той аварии… Когда мои родители обнялись крепко-крепко — и больше никогда не встали с асфальта.

— Я не отговариваю, — тихо сказала она тогда, утирая нос старым платком. — Но знай. Если уйдешь за него — не возвращайся. Я отказываюсь от тебя. Как от внучки. Не могу… Не хочу смотреть, как ты сгоришь. Лучше пусть я тебя похороню в сердце — при жизни.

Я заплакала.

Как в детстве, когда она не пускала меня на горку, а все дети катались. Только теперь — не из-за горки.

Из-за него. Из-за Кемаля. Из-за себя.

— Он хороший, бабушка… Ты просто не знаешь…

— Ты уйдешь из русской крови. Уйдешь в чужую веру, в чужой уклад. В чужую боль. Я прожила свою жизнь честно, Марусь. И тебе желала того же. Но ты выбрала по-другому.

Я обняла её. Сильно. В последний раз. А она — не обняла меня в ответ. Просто стояла, как статуя. Как будто внутри умерла.

Когда мы улетели в Бейханат, я дважды тянулась к телефону.

Но так и не набрала.

Потому что знала — она не возьмёт.

Потому что бабушка Вера — женщина старой крови. Для неё это предательство. Для меня — любовь.

Так я думала.

Теперь же я не знаю…

Где любовь, а где — капкан, позолоченный лентами восточной сказки.

И всё чаще думаю: может, бабушка была права. Может, надо было не любить. А остаться Марусей. На том крыльце. Где пахнет хлебом и правдой…

Глава 2

Я сидела в спальне на полу. На дорогом ковре, с заплаканным лицом и трещинами внутри, которые никто не видел.

Тихо. Так тихо, что я слышала, как стучит в висках моя кровь.

На постели лежал платок.

Цвета пыли и золота. Новый. Торжественный.

Его принесла Рана. Молча. Без взгляда. Без слов. Просто оставила. Ушла.

Это было посланием от него — выйти на завтрашнюю церемонию с улыбкой. Поздравить. Пожелать счастья. Как полагается первой жене.

Смех.

Он вырвался сам. Глухой, надломленный.

Вдруг мне стало так по-человечески страшно.

Не от Алии. Не от Анаит-ханум.

А от того, что я не чувствовала себя живой.

Я вдруг вспомнила бабушку.

Её руки — в венах и в муке. Её глаза — серые, как пасмурное небо в деревне.

Её слова, сказанные с окаменевшими губами:

"Если уйдёшь — не возвращайся. Кровь мешать нельзя. Ты себе судьбу сломаешь. А потом будешь кусать руки, да некому будет тебя вытащить."

Я тогда ответила:

"Ты не понимаешь, бабушка. Он меня любит."

Любит.

Да, конечно.

Любовь. Которая разрешает привести другую женщину в наш дом.

Дверь открылась.

Без стука. Без предупреждения.

Кемаль.

Высокий. Молчаливый. В черной рубашке и с тем самым взглядом — тяжелым, как цепь на шее. Он вошёл, будто я тут — часть мебели.

— Ты не надела платок, — голос ровный. Холодный. Как клинок по коже.

— А ты привел в наш дом женщину, хотя говорил, что такого не будет никогда, — ответила я, не поднимаясь с пола. — Мы квиты.

Он прошёл к окну. Медленно. Оглядел комнату. Меня.

— Я тебя предупредил.

— Когда? Когда ты целовал меня и шептал, что я одна? Или когда обещал, что будешь защищать?

— Я защищаю.

— Кого?

Он подошёл ближе. Присел на корточки напротив. Глаза на уровне моих.

— Тебя. Себя. Нашу фамилию. Наш закон. Себя — как мужчину. И тебя —