Развод. Лишняя в любви. Второй не стану - Марика Мур

Я смотрела на него, как на чужого. Губы дрожали.

— Это… шутка?

Алия опустила глаза. Тихая. Покорная. А он — нет. Он был монументален. Как статуя с клыками под кожей.

— Нет. Я не шучу. Я сказал — она будет моей женой.

— А я?! — выкрикнула я, сорвав платок с головы и бросив на пол. — Кто я тогда, Кемаль? Прости… Я не знала, что твоя любовь — делится на двоих или четверых!

Он хотел что-то сказать, но не успел.

В комнату вошла Анаит. Его тётка. Суровая, как гранит, с глазами, в которых молились и умирали. Черное платье, кольцо с кроваво-красным камнем, и шаг — медленный, тяжёлый, как приговор.

— Молчи, нечистая, — сказала она, глядя на меня, как на грязь на пороге мечети. — Закрой рот, девка. И слушай. Как подобает первой жене.

Я вздрогнула.

— Анаит-ханум, вы…

— Ты думаешь, закон — игрушка для твоих слёз? Ты жена Османова. Ты — его честь. И ты обязана молчать и слушать своего мужчину. Обязана покорной быть. Муж имеет право. Ты должна принять её в свой дом. Омовение сделаешь утром, платок наденешь, встретишь гостей. Всё по обряду. Не вздумай опозорить дом Кемаля.

— Я не соглашусь! — сорвалось с губ. — Никогда!

Она подошла и ударила меня ладонью по губам. Громко. По-восточному. Без эмоций.

— Ты обязана согласиться, девочка. Это закон Бейханата. А у нас в доме — свой закон. И ты выйдешь к гостям с улыбкой. И станешь для Алие сестрой. Иначе — ты будешь проклята.

— Проклята…? — я почти рассмеялась сквозь слёзы. — А он?! Он не проклят? Он, который предал, растоптал, унизил?

Кемаль подошёл. Тихо. Опасно.

— Хочешь уйти — уходи. Но я тебе не дам развода. Никогда. Ты останешься моей. В моей фамилии. В моём доме. А если посмеешь поднять голос перед моей тётей — закрою тебя в горном доме. Где женщин не слышно. Их только кормят. И используют.

Я задохнулась. И в эту секунду поняла: В их мире я — вещь. Жена по праву. Собственность по закону. Женщина без права выбора.

* * *

Иногда мне кажется, что всё началось с одной царапины. И я… виновата сама.

Я училась тогда на третьем курсе.

Жила в общежитии с тремя завистливыми стервами, которые воровали мою и без того захудалую косметику, сплетничали за спиной и притворялись подругами, когда я приносила оставшиеся в кафе круассаны.

Работала официанткой. По вечерам — в черной юбке, туфлях на хоть и невысоком, но все же каблуке, которые натирали безумно, и в крошечной блузке, где каждая капля пота выдавала усталость. А утром — лекции, зачёты, голова гудит, как пустая банка.

Тот день я запомню на всю жизнь... Я шла по обочине и увидела, как белый внедорожник резко вильнул, сбив котёнка. Маленького, рыжего, облезлого. Он только-только мечтал жить — а уже кричал от боли.

— Ты что, творишь придурок?! — заорала я, бросившись под колёса.

На что получила порцию отборного мата в ответ с приоткрытого окна.

А еще меня чуть не сбили, но мне было плевать.

Я подхватила его на руки. Лапка — вывернута. Глаз — в крови. Он мяукал слабо, будто извиняясь за то, что вообще родился.

Я отнесла его к ветеринару. Оставила там все деньги, что были. Даже на проезд не осталось. Пять остановок домой — пешком, под дождём.

А вечером… я у кафе случайно встретила ту же самую машину. Ошибиться было невозможно.

Сняла ключ в кафе. И острым концом нацарапала на крыле машины:

"УРОД"

— Это за котёнка, — прошипела я. — Урод без сердца.

Я ушла. Думала — отомстила.

Через два дня он зашёл в кафе.

Высокий. Чёрные глаза, как воронки. Белая рубашка, дорогие часы, запах власти и денег...больших денег.

Сел за столик. Позвал меня.

— Ты, случайно, не знаешь, кто из ваших милых девушек оставил на моей машине автограф?

Я поперхнулась.

— А… Белый "Рейндж Ровер"? Парковка у «Феникса»?

Он кивнул.

— Простите… — выдохнула я. — Это… Я.

Он поднял бровь.

— И за что такая честь?

— Вы сбили котёнка. Я видела, как он метил колесо, и потом… — я покраснела.

Он посмотрел на меня, молча. Долго.

— Ты за котёнка полезла под колёса?

— Он был жив. И я могла помочь.

Он усмехнулся. Нежно как-то. Почти… по-доброму.

— Значит, у тебя сердце, как у старой бабушки. Хрупкое, но острое. За добро — царапаешь.

С того дня он стал приходить каждый вечер. А я поняла, что ошиблась. Машина такая, но номер был другой. Жаль, что я на эмоциях действовала тогда. Возможно, всего этого не случилось бы… не случилось бы нас.

Кемаль садился в дальний угол. Заказывал кофе. Читал что-то. А потом — звал меня. Спрашивал, как дела. О чём мечтаю. Дарил книги. Цветы. Тихо. Незаметно.

Иногда просто оставлял купюру под салфеткой — ровно в ту сумму, которой мне не хватало на оплату общежития или на покупку книги по учебе.

А потом — пришёл в дождь.

С кольцом.

— Стань моей женой, Марьяна, — сказал он, — и я сделаю так, чтобы ты никогда больше не работала. Только жила, улыбалась, мечтала. И любила. Меня.

Я верила. Верила, что это любовь. Что мне повезло. Ведь сама не заметила, как влюбилась в него… глупая.

Даже когда его родня выли на меня, как шакалы. Даже когда его тётка прошипела мне на ухо:

— У русской девки нет места в доме Османова.

Я всё равно сказала «да».

Глупая дважды. Маленькая. С разбитым сердцем, которое мечтало, что, может быть, сказка — правда.

Теперь…

Я живу в той сказке. Только в ней я — не принцесса.

Я — первая жена. А у сказочника теперь есть вторая.

Иногда я ненавижу себя за то, как сильно я его любила.

Любила — до дрожи в коленях, до бессонных ночей, до глупых мечтаний.

Любила так, как любят девчонки из общежития, которым впервые в жизни подарили настоящие розы, а не полевые ромашки.

Наша свадьба была как сон.

Кемаль всё устроил сам. Я только кивала, улыбалась, краснела. Он не терпел споров. И был таким уверенным, сильным, красивым — что я не хотела спорить. Хотела только — принадлежать.

— Ты будешь жить, как королева, Марьяна, — шептал он, когда примерял кольцо на мой палец. — А я… буду тем, кто будет охранять твой трон.

Белое платье. Волосы в косу. Платок — полупрозрачный, кружевной. Я тогда еще не знала, как много он будет значить.

Я держала его