Во власти греха - Ния Экс
— Как лучше, — я смотрела на него, и в голове медленно созревал план. — Ладно, Никита. Я дам тебе шанс доказать, что ты хочешь как лучше.
Он поднял голову, в его глазах загорелась надежда.
— Правда?
— Правда, — я взяла трусы Риммы, подошла к нему. — Надень их.
— Что? — он побледнел.
— Ты так хотел научиться снимать трусы, — я улыбнулась самой сладкой улыбкой, на которую была способна. — Вот теперь у тебя будет возможность потренироваться.
— Соня, это…
— Надевай, Никита, — я сунула трусы ему в руки. — Или ты не хочешь доказать, что готов ради меня на всё?
Семинарист взял трусы дрожащими пальцами. Посмотрел на них, потом на меня. Я скрестила руки на груди и ждала.
— Ты серьёзно? — спросил он.
— Абсолютно.
Никита закрыл глаза, глубоко вздохнул и начал натягивать кружевные стринги. Это было зрелище. Худые бледные ноги, рыжие волосы у лобка, ажурное чёрное кружево, которое едва прикрывало его мужское достоинство. Яйца вываливались из кружева. Трусы были явно малы, и ткань впивалась в кожу, создавая невероятно комичный эффект.
— Ну как? — спросил он, открывая глаза.
Я смотрела на него. На семинариста, который собирался стать священником, в ажурных стрингах моей лучшей подруги. И меня накрыло. Я начала смеяться. Сначала тихо, потом громче, потом уже в голос, сгибаясь пополам, вытирая слёзы.
— София, перестань! — взмолился Никита. — Это не смешно!
— Это… это… — я не могла говорить, потому что смех душил меня. — Это самое смешное, что я видела в своей жизни!
— Я снимаю их! — он потянулся к резинке.
— Нет! — я выпрямилась, вытирая слёзы. — Нет, Никита. Ты их снимешь, когда я скажу.
— Что ты задумала? — в его голосе появилась тревога.
Я подошла к нему, взяла трусы за резинку, натянула повыше. Никита истерично пискнул.
— Со… ня-яах!
— Ты хотел практиковаться, — я сняла трусы с него одним резким движением, и он взвизгнул. — Вот тебе практика.
А потом я резко натянула эти трусы ему на голову. Прямо на голову. Ажурное кружево легло на его рыжие волосы, бантик оказался на лбу.
— Соня! — заорал он, пытаясь стянуть трусы. — ГОСПОДИ ИИСУСЕ! Ты с ума сошла?!
— Нет, — я отступила на шаг, любуясь делом рук своих. — Я просто решила, что тебе идёт. Правда, очень сексуально.
— Сними это! — он дёргал трусы, но они зацепились за уши.
— Ни за что, — я натянула джинсы, схватила сумку. — Носи это как напоминание о том, что нельзя тренироваться снимать трусы на лучшей подруге своей девушки.
— Соня, подожди! — он вскочил, споткнулся о простыню и упал на колени, всё ещё с трусами на голове. — Пожалуйста, давай поговорим!
— Поговорим, — я открыла дверь. — Когда ты поймёшь, что секс — это не экзамен и не тренировка. Это когда двое людей хотят друг друга. По-настоящему. А если ты готовишься к нему как к ЕГЭ, значит, что-то идёт не так.
— Но я хочу тебя! — крикнул он мне вслед.
— А я нет, — я вышла в коридор. — Пожалуй, мне тоже стоит кое с кем потренироваться, прежде чем спать с тобой, Никитос. Адьёс!
Я сбежала по лестнице, чувствуя, как внутри всё кипит. Злость, обида, и — чего уж там — облегчение. Я знала. Я знала, что между ними что-то было. Римма слишком часто спрашивала про Никиту, слишком много о нём говорила. А он… он смотрел на неё иногда так, будто видел в первый раз. Всегда смущался и нервничал.
На крыльце я остановилась, перевела дыхание. В руке всё ещё был зажат вибратор — я случайно прихватила его с собой. Розовый, с кнопочками, в руке — как трофей. Ну и на кой черт я его прибрала?!
— Ты чего, в даркнет устроилась? — раздался знакомый голос.
Я подняла голову. У калитки стоял Греховный. В чёрной футболке, с серьгой в ухе, с сигаретой в зубах. Смотрел на меня, на вибратор в моей руке, на дом Колокольниковых за спиной.
— А ты чего здесь забыл? — спросила я, пряча вибратор за спину.
— Мимо проходил, — он выпустил дым в сторону фонаря. — Увидел знакомую фигуру. С вибратором наперевес.
— Это не твоё дело, — я сунула вибратор в сумку.
— А чьё? — он подошёл ближе, и я почувствовала знакомый запах. Диор Саваж. Мускус. И что-то ещё, от чего внутри всё переворачивается. — Святоша не справился?
— Это тебя не касается, — повторила я, чувствуя, как горят щёки.
— Касается, — он остановился в шаге от меня, глядя сверху вниз. — Ты в моём районе, с огроменным вибрирующим дилдо, после свидания со святошей. Это уже моё дело.
— С чего бы это?
— С того, — он взял меня за подбородок, приподнял лицо, заставляя смотреть в глаза. — Что я не люблю, когда моя девочка тратит время на кого попало.
Сердце пропустило удар.
— Твоя девочка? — выдохнула я.
— Моя, — он наклонился, и я чувствовала его дыхание на своих губах. — И ты это знаешь.
— Да что ты говоришь, — прошептала я, и в этот момент в доме за спиной раздался грохот — Никита, видимо, наконец снял трусы с головы и пытался меня догнать.
Греховный усмехнулся, взял меня за руку и потащил прочь от дома Колокольниковых.
— Пойдём, — сказал он. — Покажу тебе, что значит по-настоящему хотеть.
Я шла за ним, чувствуя, как его пальцы сжимают мою ладонь. Сзади хлопнула дверь, раздался голос Никиты:
— Соня! Соня, подожди!
Но я не обернулась. Я смотрела на широкую спину Демьяна, на его татуировки, на серьгу в ухе, которая блестела в свете фонаря. И чувствовала, как внутри всё замирает в сладком предвкушении. Мы вышли за калитку, свернули за угол дома, и только тогда Греховный остановился. Он отпустил мою руку, повернулся ко мне, и я увидела, как в его глазах пляшут чёртики.
— Знаешь что? — сказал он, оглядываясь на дом Колокольниковых, из которого всё ещё доносились приглушённые всхлипывания. — Побежали отсюда.
— Зачем? — я ухмыльнулась, скрещивая руки на груди.
Он сделал шаг ко мне, сокращая расстояние до опасного минимума. Я чувствовала жар его тела, слышала дыхание, от которого у меня подкашивались колени.
— Понимаешь, тут такое дело, — его голос стал ниже, хриплее, и он наклонился так, что его губы почти касались моего уха. — Тебя интересует моё…
Греховный взял мою руку и прижал к своей груди, туда, где под тканью футболки бешено колотилось сердце.
— А меня, — он перевёл мою ладонь ниже, на свой пресс, заставив пальцами ощутить твёрдые кубики мышц, — твоё тело.
Я сглотнула. Пульс отдавался в висках, между ног стало влажно, и я ненавидела себя за то, как быстро он
