Кавказский папа по(не)воле, или Двойняшки для Марьяшки - Лена Харт

Медленно опускаюсь на корточки, чтобы быть на одном уровне с детьми. Глажу Амину по растрёпанным волосам.

— Я не уйду, солнышко. Никуда я от вас не денусь.

Поднимаю взгляд на Мурада. В его глазах больше нет ни холода, ни расчёта. Только облегчение.

— Хорошо, — выдыхаю. — Я согласна, но на моих условиях.

Встаю, отряхиваю колени и решительно направляюсь к журнальному столику. Из сумки я достаю свой любимый розовый блокнот и ручку. На чистом листе начинаю быстро строчить пункты.

— Пункт первый. Личные границы. Физические и эмоциональные. Нарушение карается штрафом в размере тысячи рублей, — бормочу, выводя буквы. — Пункт второй. Моё личное время с двадцати одного до двадцати трёх часов. Нарушение карается обязательной дегустацией моих самых смелых кулинарных экспериментов без права на отказ. Пункт третий. Никаких «дорогая», «милая» и «жена» вне публичных мероприятий, требующих этого маскарада. За каждое слово отдельный штраф. Деньги пойдут в фонд защиты выпечки от несанкционированного поедания.

Мурад наблюдает за мной с нечитаемым выражением лица, скрестив руки на груди. Патимат исчезает с поля зрения, а затем возвращается с тарелкой осетинского пирога и стаканом воды. Она ставит всё это рядом со мной на столик.

— На, дочка, подкрепись. Мозговая деятельность требует калорий. Особенно когда с таким упрямым ослом, как мой сын, договариваешься.

Коротко наклоняю голову в знак благодарности и отламываю кусочек пирога, продолжая писать.

— Пункт четвёртый. Отдельные спальни. Не обсуждается. Попытка проникновения на мою территорию после отбоя приравнивается к объявлению войны.

Заканчиваю список и протягиваю ему блокнот.

— Подписывайте.

Хаджиев берёт блокнот. Пробегает глазами по моим требованиям, и на его лице мелькает тень улыбки. Он берёт ручку и ставит размашистую, уверенную подпись внизу страницы.

Затем возвращает мне блокнот, но не отпускает мою руку. Его пальцы накрывают моё запястье. Медленно, демонстративно, он наклоняется и касается губами того самого места, где бешено бьётся мой пульс, выдавая меня с головой. От этого лёгкого, но обжигающего прикосновения по всему телу пробегает электрический разряд. Кожа вспыхивает жаром, а внутри всё замирает.

Он поднимает глаза, и в их тёмной глубине вспыхивают озорные, опасные огоньки.

— Я обожаю нарушать правила, Марьям. Особенно те, в которых прописаны штрафы.

Глава 17

МАРЬЯМ

Просыпаюсь в тишине гостевой спальни, без сна глядя в белый потолок, который будто бы отражает мои хаотичные мысли. На запястье до сих пор горит фантомное прикосновение его губ, а пульс выбивает безумный ритм, словно не понимая, что вчерашнее представление давно закончилось. Официальная невеста. Я — Марьям Петрова. Это звучит не как начало красивой сказки, а скорее как название дешёвого романа или, что ещё хуже, диагноз из учебника по психиатрии.

Мурад, разумеется, уже на ногах. Он входит в мою временную келью без стука, будто это его законное право. В руках у него две чашки, а сам он одет в идеально выглаженную рубашку и строгие брюки. На его лице ни тени смущения. Словно и не было вчерашнего яростного спора и отчаянного контракта на салфетке.

— Доброе утро, невеста, — бросает он с кривой ухмылкой, ставя одну чашку на прикроватную тумбочку. Крепкий аромат свежесваренного кофе наполняет комнату, отрезвляя. — Пьём и выезжаем. Грузчики уже ждут. Наша операция «Счастливая семья в новом гнёздышке» стартует через тридцать минут.

Я смотрю на него поверх одеяла, силясь придать лицу непроницаемое выражение. Для него это просто следующий пункт бизнес-плана. А я всю ночь пыталась стереть из памяти жар его дыхания на своей коже. Бесполезно.

Мы входим в новый дом, где пахнет краской и каждый шаг отдаётся гулким эхом. Белые стены, панорамные окна, комнаты с уже расставленной мебелью. Идеальная сцена для нашего грандиозного спектакля. В этот спектакль и врывается моя жизнь, небрежно упакованная в разномастные картонные коробки.

Двое грузчиков, суровые мужчины по имени Фёдор и Семён, с деловитым видом начинают заносить мои пожитки.

— Куда ставить «Кухня»? — басит Фёдор.

— На кухню, — отвечаю очевидное.

— А коробку с надписью «Очень важное, не кантовать»?

Внутри всё холодеет. Там моя коллекция форм для выпечки и раритетное издание «Книги о вкусной и здоровой пище» 1952 года.

— В столовую. И очень, очень осторожно! — почти кричу.

Мурад наблюдает за этим с видом полководца, обозревающего поле боя. Его вещи, упакованные в одинаковые фирменные кофры с монограммами, уже аккуратно расставлены по периметру главной спальни. Беспорядок в этот идеальный мир вношу только я. Через час дом превращается в лабиринт из коробок. Фёдор и Семён, очевидно, решили, что сортировка это для слабаков.

— Мурад Расулович, — раздаётся мой вкрадчивый голос из его будущей гардеробной. — Не думаю, что ваши костюмы оценят соседство с моим планетарным миксером. И я почти уверена, что ваш заводной механизм для часов не подружится с моей коллекцией формочек для печенья в виде динозавров.

Хаджиев заходит в комнату и застывает. Посреди его царства идеального порядка стоит моя коробка с кухонной утварью. Он открывает другой кофр, с его монограммой, и на свет появляется мой потрёпанный розовый блокнот. Его лицо медленно вытягивается.

— Грузчики, — произносит сдержанно, и я слышу в его голосе металл. — Я им заплатил за переезд, а не за создание инсталляции на тему «Творческий беспорядок».

Но настоящий апогей случается в гостиной. Пока мы с Мурадом пытаемся разграничить наши вселенные, дети занимаются исследованием новых территорий. Амина, как самый любопытный первооткрыватель, добирается до полураскрытой коробки с моей одеждой. Внезапно она извлекает оттуда нечто кружевное, ажурное и определённо не предназначенное для детских глаз. Мой лучший комплект нижнего белья, купленный на распродаже год назад для поднятия самооценки и ни разу не надетый.

Амина с неподдельным восторгом поднимает это сокровище над головой.

— Папа, смотри! Какая красивая тряпочка! Это для принцессы?

Застываю, словно всё вокруг замедляется, а время перестаёт существовать. Мурад, только что делавший глоток кофе, вдруг издаёт странный хриплый звук, похожий на отчаянный вздох утопающего, и в следующий миг тёмная жидкость с брызгами устремляется на идеально белую стену, оставляя на ней уродливое пятно.

Пулей срываюсь с места, выхватываю у Амины ажурный трофей и запихиваю его обратно в коробку. Кровь бросается в лицо, опаляя кожу.

— Всего лишь салфетка, солнышко. Очень ценная. Для особых случаев, — лепечу первое, что приходит в голову.

Амина смотрит на меня с сомнением.

— Но у неё дырочки…

Мурад, откашлявшись и придя в себя, смотрит на меня с дьявольским блеском в глазах. На его губах появляется та самая ухмылка, от которой по рукам пробегает дрожь. Он подходит ближе и говорит тихим,