Твое любимое чудовище - Кира Сорока
Вот как в триллере, блин. Когда за чёртовой дверью всегда кто-нибудь стоит. Сейчас тоже стоит. Тот самый Марк.
Немного сонный, помятый, со щетиной. Подпирает стенку холодильника плечом, скрестив на груди руки.
— Доброе утро, — говорит с улыбкой. — Не хотел тебя напугать.
А по-моему, как раз хотел.
Обхожу кухонный островок, спеша оказаться подальше от этого Марка. И выдавливаю:
— Доброе утро.
Распаковываю сыр, откручиваю крышку с банки йогурта.
— Ульяна, да? — спрашивает Марк.
— Да.
— Ульяна, как тебе здесь живётся? — прищуривается, отчего его взгляд становится ещё внимательнее.
— Нормально, — бормочу с набитым ртом.
— Какой курс в академии выбрала?
Я не выбирала, но не признаюсь в том, что тётя сделала этот выбор за меня.
— Бизнес, — роняю глухо.
— Мм… Неожиданно. Тебе нравится в академии?
Нет, чёрт возьми, мне там не нравится!
Но я спокойно киваю вместо ответа.
— И Филипп совсем не смущает? — продолжается допрос.
— Ты вчера и сам всё видел, разве нет? — немного раздражаюсь я.
Марк подходит ближе, но нас отгораживает друг от друга кухонный островок. Упирается в столешницу ладонями.
— Держись лучше от него подальше, Ульяна, — говорит внезапно мягко, и я ловлю странные флюиды тревоги в его взгляде.
— От кого держаться подальше? — гремит голос Филиппа за спиной Марка.
Тот оборачивается, а я резко теряю аппетит.
Моё личное чудовище медленно входит на кухню, и воспоминания, все разом, возвращаются. Посвящение, темнота, замкнутое пространство, липкий страх, его руки, его губы, мои ощущения, машина, снова его губы, напор, с которым целовал, дыхание, жар тела…
Тяжело сглатываю, попав в плен голубых глаз Филиппа.
Марк выпрямляется, но без напряжения, скорее лениво, и барабанит пальцами по столешнице.
— Доброе утро, братец, — тянет он ровным тоном, будто вчера ночью не было у них никакой стычки. — Кофе будешь?
Филипп не отвечает. Проходит мимо меня так близко, что я чувствую тепло его тела, и открывает шкафчик над раковиной. Достаёт кружку, ставит под кофемашину, нажимает кнопку. Каждое движение спокойное, но я вижу, как напряжены его плечи под чёрной футболкой. Он не смотрит ни на меня, ни на Марка. И от этого безразличия мне даже как-то не по себе.
Никогда непонятно, что ждать от этого парня в ту или иную минуту.
Сыр застревает в горле. Делаю глоток йогурта, чтобы протолкнуть.
— Мы тут мило беседовали, — продолжает Марк, облокотившись на островок. — Знакомились. Я же вчера так и не успел представиться, верно, Ульяна?
Киваю, не поднимая глаз.
— Марк Сабуров, — он слегка наклоняет голову, и в этом жесте столько непринуждённого обаяния, что на секунду я почти забываю, что он из той же семьи. — Старший брат вот этого молчаливого типа. Более адекватная версия, если тебе интересно.
Филипп разворачивается с кружкой в руке. Лицо абсолютно пустое, ни одной эмоции, и от этой пустоты мне делается холоднее, чем от любой злости.
— У тебя сеанс через двадцать минут, — говорит ему Марк. — Нора Александровна уже наверняка подъезжает.
Что-то неуловимо меняется в лице Филиппа. Челюсть каменеет, он переводит взгляд на Марка, и между ними повисает что-то такое, отчего мне хочется вжаться в стул и раствориться.
— Не при ней, — цедит Филипп.
— А что такого? — Марк пожимает плечами с нарочитой лёгкостью. — Ульяна живёт в этом доме. Рано или поздно она увидит, как сюда приходит женщина каждое воскресенье. Лучше пусть знает, что это врач, а не подумает чёрт знает что.
Я перевожу взгляд с одного на другого брата. Они совершенно разные и не только внешне. Один пытается обаять, второй не пытается напугать, но пугает так, что поджилки трясутся.
Теперь ещё и врач.
А значит, диагнозы Филиппа не выдумки и не преувеличение.
Он болен!
Филипп ставит кружку на стойку с таким глухим стуком, что я вздрагиваю.
— Ты закончил? — спрашивает он Марка.
— Вполне.
— Надеюсь, нагостился?
— Гонишь меня, братец? — вскидывает брови Марк, разыгрывая удивление и обиду. — Скоро уеду, не напрягайся ты так.
Филипп не двигается с места, Марк тоже. А я сижу на стуле, вжимая голову в плечи.
Напряжение, повисшее в воздухе, рассеивается от звука шагов в гостиной.
— Нинель? Нинель, вы дома? — слышим женский голос из гостиной.
Марк дёргает головой в сторону дверного проёма.
— К тебе пришли, Филипп.
Чудовище уходит, так и не сделав ни одного глотка из кружки. А вот взгляда меня удостаивает — опасного и красноречивого.
Этот взгляд словно говорит мне, что этот день тоже не пройдёт для меня спокойно.
Женский голос в коридоре вещает:
— Здравствуй, Филипп. Как прошла неделя?
Ответа я не слышу, потому что они уходят вверх по лестнице.
Марк задумчиво барабанит пальцами по столешнице и переводит на меня взгляд.
— Нора Александровна, — говорит он, будто отвечая на вопрос, который я не задавала. — Его психиатр. Ходит сюда каждое воскресенье уже четвёртый год. Хорошая женщина. Строгая, но терпеливая. Единственный человек, которого Филипп подпускает добровольно.
Не знаю, что на это сказать. «Спасибо за информацию»? «Мне всё равно»? Но мне не всё равно, и это бесит.
— Ешь спокойно, — Марк отлипает от островка и направляется к двери. Останавливается на пороге и добавляет: — Хочу, чтобы ты знала. Я защищал вчера не тебя от Филиппа, а Филиппа от тебя. И именно поэтому я прошу держаться от него подальше. А лучше переезжай в общежитие, о комнате я договорюсь.
Пялюсь на широкую спину Марка, пока она не исчезает из вида.
Совет «ешь спокойно» не действует. Больше кусок в горло не лезет.
Он защищал не меня!
И может помочь мне уехать!
Разве не это мне нужно?
Поднимаюсь на второй этаж, но, так и не зайдя в свою комнату, иду к лестнице в другом конце коридора. И впервые поднимаюсь на третий этаж.
Меня встречает огромный холл, бильярдный стол, окна, зашторенные плотной тканью. Здесь, на третьем этаже, совершенно непонятно, день сейчас или ночь.
И тут всего одна дверь, за которой и живёт моё личное чудовище.
Он как отшельник здесь и, чаще всего, видимо, предпочитает темноту.
Я медленно подхожу к этой двери, сама не понимая, зачем это делаю.
Страшно так, что даже дыхание становится рваным и поверхностным.
Прислушиваюсь, прижавшись ухом к двери.
Сначала ничего не слышно. Потом различаю голоса. Женский, ровный и негромкий, задаёт вопросы. Мужской, низкий, отвечает односложно. Слов не разобрать, только ритм разговора, как через толщу воды.
Потом его голос становится громче. Отдельные слова начинают пробиваться сквозь дверь.
«…не работают… третью неделю… какой смысл…»
Нора Александровна отвечает что-то длинное и спокойное. Я прижимаюсь к двери плотнее, хотя всё внутри орёт, что
