Измена: Заполярный Тиран - Магисса
Платон пытался помогать, но был слишком слаб. Он бродил за нами тенью, спотыкаясь, роняя то банку, то найденный моток веревки. Его глаза, еще недавно пустые, теперь были полны растерянного ужаса, как у ребенка, внезапно попавшего в страшную сказку. Он вздрагивал от каждого резкого звука, кутался в старый плед, но холод пробирал его до костей. Вина перед ним снова сдавила мне горло.
— Немного, — Тихон подвел итог нашим поискам, оглядывая скудные трофеи, разложенные на огромном кухонном столе Родиона. — Консервов дня на три, если экономить. Крупы и того меньше. Солярки хватит еще часов на двенадцать работы генератора, не больше. Аптечка почти пустая. Теплой одежды несколько комплектов нашли, это хорошо. Полно безделушек и никчемных предметов роскоши. Все это никак нам не поможет.
Он посмотрел на меня, потом на Платона, потом на своих людей. Его лицо было серьезным, но в глазах не было паники — лишь собранность и готовность действовать.
— Идем дальше. Нужно осмотреть кабинет. Может, найдем карты получше, или ключи от техники, если она тут есть. Оружие.
* * *
Кабинет Родиона. Цитадель его власти. Сердце дрогнуло, когда я шагнула за Тихоном через порог. Здесь все еще пахло его дорогим одеколоном, смешанным с запахом кожи и старых бумаг. Все было на своих местах — массивный стол, кожаное кресло, полки с книгами, которые он никогда не читал. Только на полу валялись осколки разбитого бокала — следы его недавнего бешенства.
Тихон подошел к столу, его взгляд сразу зацепился за карту района, небрежно брошенную поверх папок. Он развернул ее. На карте были пометки, сделанные знакомым резким почерком Родиона. Кружком была обведена зона к югу от города, помеченная как «Объект Омега». Рядом — какие-то цифры, расчеты.
— Вот оно, — глухо сказал Тихон, показывая мне пальцем на пометку. — Это и есть его склад ГСМ, про который я говорил. Где, скорее всего, и бочки твои спрятаны. Но не только они, Фея.
Он выпрямился, посмотрел на меня тяжело, словно решаясь на что-то.
— Он ведь не только отходы там хоронит. Главное — другое. Редкоземельные минералы. Осмий, иридий… то, что здесь добывают по официальным квотам — это капля в море по сравнению с тем, что он копает и переправляет налево. Этот склад — перевалочная база. Там он хранит контейнеры перед отправкой. Огромные деньги, Феврония. Миллионы, сотни миллионов. Вот за что он держится. Вот почему он так боится огласки. Экология — это ширма. Главное — контрабанда ресурсов в промышленных масштабах.
Я слушала, и ледяной холод разливался по венам. Теперь все вставало на свои места. Его паранойя, его контроль, его жестокость — все питалось страхом потерять не просто репутацию, а свою подпольную империю, построенную на лжи и воровстве.
— Я догадывался, конечно, — продолжал Тихон, отводя взгляд, его голос стал тише. — Слухи ходили. Видел я и конвои странные по ночам, и людей его у «Омеги». Но… у нас был договор. Негласный. Он не лезет в дела спасателей, не трогает местных сверх меры, позволяет нам работать. А я… я закрывал глаза на его бизнес. Думал, так будет спокойнее для всех. Думал, что его власть — это гарантия хоть какого-то порядка здесь, на краю земли. — Он сжал кулаки, желваки заходили на его скулах. — Я ошибался. Он перешел все черты. Сначала с тобой. Потом приказал убить меня. Теперь эти трупы внизу… — Он резко обернулся ко мне, его глаза потемнели. — Все договоры кончены. Его нужно остановить. Не только ради тебя или меня. Ради всех, кто живет в этом проклятом городе под его пятой.
После его слов повисла тяжелая тишина. За окном выл ветер, генератор за стеной снова закашлялся и затих, погружая кабинет в почти полную темноту, нарушаемую лишь серым светом из окна. Стало еще холоднее. Мы стояли совсем рядом, почти касаясь друг друга плечами в этом сумраке. Я видела, как тяжело вздымается его грудь, чувствовала исходящее от него тепло — единственное тепло в этом ледяном мире.
Он смотрел на меня. Долго, изучающе. Я видела в его глазах всю тяжесть принятого решения, весь риск, всю ответственность. Видела его усталость, его тревогу за меня, но под всем этим — стальную решимость идти до конца.
Он медленно протянул руку и осторожно, почти невесомо, убрал с моего лица прядь волос, выбившуюся из наспех собранного пучка. Его пальцы были шершавыми от работы и мороза, но прикосновение было таким нежным, что у меня перехватило дыхание.
Наши взгляды встретились и утонули друг в друге. Напряжение, копившееся между нами все эти страшные дни, стало почти осязаемым, искрящим в холодном воздухе. Он наклонился. Медленно, давая мне время отстраниться, если я захочу. Но я не хотела. Я ждала этого, сама не осознавая, как отчаянно.
Его губы коснулись моих. Сначала мягко, вопросительно, словно пробуя на вкус запретный плод. Я ответила ему — слабым, неуверенным движением, но ответила. И тогда он притянул меня к себе, его поцелуй стал глубже, настойчивее, требовательнее.
Это не был поцелуй нежности или романтики. Это был поцелуй отчаяния и надежды, поцелуй двух людей, вырванных из ада и нашедших друг в друге единственную опору. В его силе, в его тепле я тонула, забывая обо всем — о страхе, о боли, о прошлом, о будущем.
Было только это мгновение, только его руки на моей спине, его губы на моих, возвращающие меня к жизни. Я цеплялась за него, как утопающий за спасательный круг, чувствуя, как по щекам снова текут слезы — но теперь это были слезы не горя, а какого-то странного, болезненного счастья.
Он отстранился первым, тяжело дыша, его лоб прижался к моему. Его руки все еще крепко держали меня за плечи, словно боясь отпустить.
— Фея… я… я не должен был, наверное… сейчас… — прошептал он, голос охрип от волнения. Его обычная сдержанность, его контроль дали трещину. — Но я не мог больше. Сил нет терпеть. С того самого дня, как ты приехала сюда… такая яркая, живая… Я видел, как он тебя гасит, как ломает. Как тускнеют твои глаза. И я ничего не мог сделать. Только смотреть со стороны и ненавидеть его. И себя — за то, что молчу. Это сводило меня с ума.
Он горько
