Если бы не моя малышка - Кейт Голден
— Она мой лучший друг. И самый потрясающий человек на свете.
Глаза Холлорана теплеют. — Это очень мило.
— Я не шучу. Я ужасно по ней скучаю. Мы впервые с ней так надолго врозь. — Как только я это произношу, сразу жалею. Звучит как-то по-детски. — Не в странном смысле, если что.
Но он лишь склоняет голову. — Почему странно? Я тоже скучаю по родителям. Они одни из моих любимых людей.
Что-то сжимается в груди, и я представляю, как могла бы его обнять. Думаю, он из тех, кто бы принял объятие с добротой — даже если бы не особенно хотел.
— А как твой отец относится к тому, что ты ближе к маме?
— Я его никогда не встречала. Маме было шестнадцать, когда она меня родила. Всегда были только мы вдвоём.
Холлоран кивает, но не говорит ни «сожалею», ни «как это храбро с её стороны» — мои два самых нелюбимых ответа.
— Не то, чтобы только мы, — спешу добавить я. — У меня есть друзья. — Тормоза на этом поезде отказали. Я не знаю, как замолчать — мне хочется рассказывать ему что угодно. Смотреть, на что он как реагирует, что ему интересно, а что скучно. Холлоран, кажется, с трудом сдерживает улыбку, что только ухудшает ситуацию.
Замолчи. Просто замолчи. — Ты, кстати, встречал мою подругу Эверли. Она устроила меня на эту работу.
— Ах да, — вспоминает он. — Надо отдать ей должное. Габби — великолепная певица.
— Да, она без ума от этого проекта.
— Бросила меня без раздумий, — делает он вид, что обижен. — Вот нахалка.
— Зато теперь у тебя я, — говорю я, делая фальшивые джазовые ручки, будто я — невероятный приз.
Холлоран громко смеётся, обнажая безупречно красивые зубы, и я смеюсь вместе с ним — потому что не могу поверить, насколько глупо я продолжаю вести себя.
— На самом деле я весьма ей обязан за это, — говорит он. — Напомни мне отправить твоей Эверли фруктовую корзину.
— Ага, конечно. Спасибо, что прислала провинциалку. Она никогда не жила в отеле и не знает, как называется монумент Вашингтона.
Холлоран поднимает бровь. — Это ты так себя видишь?
Я пожимаю плечами и тут же жалею, что вообще начала эту тему. — Майк тоже мой хороший друг, несмотря ни на что.
— Майк…?
Из всех направлений, куда могла занестись эта ситуация, я выбрала Майка? Да меня же надо казнить. — История с секстингом.
— А, твой бывший.
— Но это было много лет назад. Мы теперь просто друзья.
— …с бонусами.
— Уже нет, пожалуй, — говорю я, когда машина входит в поворот, и я вжимаюсь в ремень безопасности. — У меня ещё есть друзья по работе и старые школьные. В общем, я нормальная.
— Очень нормальная, — кивает он. — Самая нормальная.
Я сжимаю губы, делая вид, что обижена, но сердце всё равно бешено колотится. Машина выезжает на трассу, и я глубже оседаю в сиденье.
— Чем ты занимаешься, Клементина?
Моё имя. Его низкий голос. Смертельная комбинация. Я слишком остро ощущаю ткань одежды на коже, когда он произносит его вот так.
— Я официантка. Как тебе такая нормальность?
Но каждый раз, когда я жду жалости или осуждения, Холлоран меня удивляет.
— Я был паршивым официантом. Куда лучше у меня получалось работать барменом. Меньше разговоров.
— Я забываю, что ты был обычным парнем до того, как стал знаменитым.
— Ещё бы. В Дублине я работал где придётся: садовником, кэдди на гольф-площадке, безуспешным преподавателем гитары для нескольких унылых подростков.
Боже, будь я старшеклассницей, которой он давал уроки гитары… Проводить вечера под чутким руководством Тома Холлорана. Он внимательно наблюдает за мной, пока я заливаюсь краской от этой мысли. Я отвожу взгляд.
Пауза позволяет рассмотреть его одежду. Тёмно-синие брюки, коричневое твидовое пальто с заплатками на локтях, белая рубашка под ним. Мой взгляд скользит вниз по его руке и замирает на том, как он лениво играет с торчащей ниткой на штанине. На нём никогда не бывает слишком длинных рукавов.
— Мне нравится твой прикид профессора литературы.
— Боже, — Холлоран проводит рукой по лицу. — Я так одеваюсь?
— Да, но это классно. Никогда не меняйся. — Никогда не меняйся? Я что, в его выпускном альбоме расписываюсь?
— Не буду, — бормочет он, — специально для тебя.
Он начинает чуть наклоняться ко мне, и я понимаю, что делаю то же самое. Мы оба тонем в этом уютном, почти интимном ощущении дороги и раннего утра. И прежде чем я успеваю вдохнуть, машина заезжает в парковку, и водитель открывает дверь Холлорану.
— Увидимся, — говорит он, и тут же исчезает, сопровождаемый ассистентом Утреннего шоу.
Шум в студии мне знаком — и наполняет энергией. За стеной слышно, как комик разогревает аудиторию. Меня сначала ведут в гримёрку, и процесс причёски и макияжа странным образом успокаивает. Почти время выхода в эфир — то пространство, где я чувствую себя собой.
Когда очаровательные стилисты заканчивают, и я уже меньше похожа на человека, вывалившегося из кровати, и больше — на профессиональную певицу, меня ведут в комнату отдыха с бежевым диваном и угощениями. Там уже сидят Лайонел, Джен и Инди.
— О, чёрт, — щебечет Инди. — Ты просто шикарна.
Я гляжу в настенное зеркало в рамке. Она не совсем ошибается: профессиональные стрелки сделали мои глаза завораживающе круглыми. И кожа, кажется, никогда не выглядела такой сияющей.
— Красиво, — говорит Джен, не отрываясь от телефона. — И чёрное тебе идёт, стройнит.
— Камера добавляет десять фунтов, — добавляет Лайонел с видом человека, который сообщает печальную новость. Я сдерживаюсь, чтобы не зашипеть на него.
Платье, которое они на меня надели, чёрное и струящееся, с лёгким вайбом бохо. Его дополняют длинные серьги и чёрные ковбойские сапоги. С моими пепельными волосами я обычно не ношу чёрное, если только не загорела — иначе могу выглядеть как привидение. Но это кружевное платье драматичное, готическое, и если бы я была склонна к воровству, я бы его унесла.
— Тсс, начинается, — шепчет Инди.
Джо Дженнингс — типичный ведущий: аккуратный, ухоженный, будто родился уже в костюме и с микрофоном. Его невозможно представить шестилетним.
— А теперь поприветствуйте нашего гостя, — завершает он вступление, — Холлорана!
Толпа взрывается аплодисментами, и Холлоран выходит из-за кулис, машет публике и складывает ладони в благодарственном жесте. Он садится напротив Джо, скрещивает, потом снова распрямляет ноги — слишком длинные для кресла, и это до боли мило.
Меня вдруг поражает, насколько тот мрачный, грозный Холлоран, который поёт о дьяволах, ведьмах и болотных трупах, не похож
