Внук бабушкиной подруги, или Заговор на любовь - Лена Харт

Завьялов смотрит на меня, и ярость в его глазах медленно сменяется потрясением, смешанным с проблеском понимания.

— Идиотка, — выдыхает, проводя рукой по волосам и взъерошивая их до художественного беспорядка. — Я не целовал её.

— Да неужели? А выглядело убедительно! Репетиция, наверное, была? Или спецкурс в вашей элитной гимназии — «Как разбивать сердца бедным курьершам»?

— Она сама полезла! — взрывается он, и в этом крике столько отчаяния, что я на секунду замираю. — Думаешь, мне это нужно? Весь этот цирк? Я её отшил, Полякова! Сказал, что у меня болит голова, аллергия на её духи и внезапный приступ социопатии! Что ещё я должен был сделать? Вызвать экзорциста? Позвонить в МЧС?

Его тирада застаёт меня врасплох. Часть меня, отвечающая за сарказм и колючую защиту, на секунду даёт сбой, словно калькулятор, в который вбили «разделить на ноль».

— Но... ты улыбался, — растерянно лепечу, и собственные слова кажутся мне жалкими.

— А что мне оставалось?! — он подходит почти вплотную, и пространство между нами наливается густым, плотным жаром. — Это дом моей бабушки! Здесь её друзья! Я должен был швырнуть эту девицу в торт, чтобы ты поняла, что она мне неинтересна?!

Тепло от его тела накрывает меня волной. Я ощущаю его даже на расстоянии, и кожа отзывается мурашками — предчувствие короткого замыкания. Ещё секунда, и от меня останется только горстка пепла и дурацкое чёрное платье.

Мы стоим так близко, что я различаю каждую его ресницу и крошечную морщинку у глаз, появившуюся от напряжения. Его дорогой парфюм с нотами кедра и бергамота, тот самый запах, что преследовал меня все эти дни, смешивается с ночной прохладой и едва уловимым ароматом его кожи. Этот пьянящий коктейль окончательно лишает меня воли и способности соображать.

— Зато ты, — продолжает он, и его голос становится ниже, опаснее, превращается в бархатное рычание, — ты выглядела вполне довольной. Улыбалась ему. Смеялась. Ты хоть понимаешь, как это выглядело со стороны?

Егор делает паузу.

— Особенно после того... после того, что было между нами? — последние слова он произносит почти шёпотом.

Вот оно. Он сказал это. Признал. «То, что было между нами». Не просто гроза или акт милосердия богатого мажора по отношению к промокшей курьерше. То, что имеет значение и оставило след в моей и его памяти.

Весь мой гнев, вся моя колкая защита испаряются, оставляя после себя растерянность и оглушительную тишину внутри. Смотрю в его глаза, и вижу там отражение собственной боли. Смесь обиды, ревности и отчаянной уязвимости, которую он обычно прячет за маской снисходительного безразличия.

— Я... я не знала, — шепчу, и это всё, на что меня хватает. Красноречивая Полякова, которая всегда найдёт, что сказать, вдруг превращается в заикающегося подростка.

— Теперь знаешь, — хрипло отвечает он.

Его взгляд опускается на мои губы. Тот самый взгляд, от которого ноги становятся ватными и вырубается последний здравомыслящий нейрон. Взгляд голодного хищника, который слишком долго сдерживался.

Егор медленно, словно давая мне время отступить, поднимает руку. Кончики его пальцев касаются моей щеки — там, где её только что касался Никита. Прикосновение обжигает, стирая все следы чужого присутствия, словно он помечает меня заново.

Большой палец замирает на линии скулы. Я смотрю, как расширяются его зрачки, затапливая радужку почти дочерна, превращая глаза в бездонные омуты. Он дышит так, словно собирается сделать то, чего нельзя, но очень хочется.

— Не позволяй ему так к себе прикасаться, — странная смесь приказа и мольбы. — Никогда.

Я знаю, что должна отступить. Мой внутренний голос орёт благим матом, размахивая красными флагами, что это территория повышенной опасности, зона бедствия, место крушения всех разумных планов. Но ноги будто вросли в мраморный пол террасы. Или, может, просто та часть меня, которая отвечает за самосохранение, решила взять отгул.

Завьялов наклоняется, и я замираю. Между нашими лицами всего несколько сантиметров, которые кажутся одновременно бесконечностью и ничтожно малой величиной. Для меня сейчас существует только его парфюм, тепло его дыхания на моих губах и эта надвигающаяся катастрофа, которой я почему-то жду с замиранием сердца.

А потом его губы накрывают мои.

И мир взрывается фейерверком.

Глава 16

ВАСИЛИСА

Губы Завьялова сминают мои с жадностью человека, дорвавшегося до чистой воды после недели скитаний в пустыне Гоби. Никакой нежности и осторожных прелюдий из сопливых романтических фильмов. Напор мгновенно сбивает с ног. Мои ладони инстинктивно вцепляются в лацканы его безупречного пиджака. Пальцы комкают дорогую ткань в отчаянной попытке удержаться на краю внезапно разверзшейся пропасти. Кедр, бергамот и терпкий запах разгорячённой мужской кожи ударяют в голову похлеще любого нелегального энергетика.

Его рука скользит на мой затылок. Пальцы жёстко зарываются в волосы, разрушая остатки вечерней укладки. Вторая ладонь властно ложится на поясницу и вжимает меня в твёрдое тело. Тонкий шёлк моего копеечного платья словно плавится под его пальцами. Колени превращаются в переваренные макароны.

Организм отвечает на поцелуй с такой же первобытной яростью. Тело выплёскивает всю скопившуюся злость, накопленную обиду и проклятое, сводящее с ума физическое притяжение. Вкусы смешиваются в гремучий коктейль. Мята его зубной пасты соединяется со сладостью моего лимонада. Яркие разряды прошивают позвоночник от шеи до самых пяток.

Мир съёживается до размеров террасы. Реальность ограничивается хриплым дыханием Завьялова и его языком, по-хозяйски исследующим мои губы.

Резкий звон разбивающегося хрусталя в гостиной срабатывает подобно стоп-крану в несущемся на полном ходу поезде.

Мы отшатываемся друг от друга. Воздух со свистом врывается в горящие лёгкие. Грудная клетка Завьялова ходит ходуном. В его потемневших глазах бушует настоящая буря, готовая снести все преграды на своём пути. Мои губы пылают огнём, словно после целой ложки жгучего перца чили.

Не тратя времени на слова, разворачиваюсь на непослушных ногах. Сбегаю с террасы и лавирую между гостями с грацией обезумевшего зайца, улепётывающего от стаи гончих собак.

Влетаю в спальню и захлопываю за собой дверь. Тяжёлое дерево с глухим стуком отрезает меня от мира фальшивых улыбок, звона бокалов и одного конкретного мажора. Прислоняюсь спиной к прохладной поверхности, пытаясь унять сердце, которое колотится в рёбрах с упорством дятла. Голова отказывается обрабатывать информацию, зависнув на последнем файле под названием «поцелуй-апокалипсис. mp4».

Не раздеваясь, добираюсь до кровати и падаю на неё лицом в подушку. Организм, переживший за вечер эмоциональную перегрузку, сопоставимую с годовым абонементом на американские горки, объявляет забастовку и принудительно отключает систему. Сознание проваливается в вязкую, спасительную темноту.

Утро обрушивается на мою голову безжалостным потоком яркого света сквозь незадёрнутые шторы. Лежу в кровати