Внук бабушкиной подруги, или Заговор на любовь - Лена Харт

Завьялов наконец поднимает на меня взгляд. В глубине зрачков пляшут смешинки, но он старательно сохраняет серьёзное выражение лица.

— Отражались молнии? Вася, ты в порядке? И почему именно грозового неба?

— Потому что именно в грозу всё и началось, Завьялов. Ты что, забыл? — делаю шаг к нему и понижаю голос.

Воспоминание накрывает меня мгновенно и целиком: его горячие руки на моей талии, молнии за окнами особняка, раскаты грома, мир, который сжался до размеров одной комнаты. Кожа на затылке покрывается мурашками.

Он изучает моё лицо секунду, две. И я готова поспорить, что он сейчас придумывает очередной изысканный контраргумент в защиту своей проклятой слоновой кости.

— Полякова, хоть где-то в моей жизни может не быть драмы? — откладывает карандаш и скрещивает руки на груди.

Внутри меня всё замирает. Игра кончилась. Он действительно упирается.

— То есть для тебя наша история — просто драма? — поднимаю подбородок и шагаю назад, создавая дистанцию. — Понятно.

— Вася, не передёргивай, — он выдыхает и проводит рукой по волосам. — Я не это имел в виду.

— Тогда что? — прищуриваюсь.

Неприятный комок подкатывает к горлу. Неужели мы сейчас поссоримся? Из-за цвета рам?

Егор молчит пару секунд. Осенний ветер треплет рулон чертежей, шелестит листва, где-то вдалеке каркает ворона. Потом он вздыхает долго, протяжно, словно выпуская воздух из проколотой шины. Напряжение в его плечах спадает.

— А знаешь что, Полякова, — его губы медленно растягиваются в настоящую, тёплую улыбку, от которой в уголках глаз собираются морщинки. — Пусть будут грозового неба. Чтобы ты каждый раз, глядя на них, вспоминала, как ворвалась в мою жизнь ураганом и разнесла всё к чертям.

Он подходит ко мне, ловит меня в охапку и поднимает на руки, кружа вокруг себя. Земля уходит из-под ног, мир превращается в вихрь золотых листьев и синего неба.

— Приплести сюда судьбу, чтобы выиграть спор о цвете рам! — хохочет он так заразительно, что я не могу удержаться и начинаю смеяться вместе с ним. — Пять баллов, Полякова!

— Я не выигрываю спор, я отстаиваю художественную правду! — кричу, смеясь и вцепляясь в его плечи.

Завьялов останавливается, но не отпускает меня. Его лицо совсем близко. Смех затихает, но улыбка остаётся.

— Ты победила, Полякова, — выдыхает, глядя мне в глаза. — Как всегда. И знаешь почему? Потому что твоё счастье и твоя художественная правда для меня важнее любого упрямства. Даже моего.

Грудная клетка сжимается от нежности, а потом расширяется, впуская внутрь весь этот золотой октябрь разом.

И он целует меня. Тёплый, уверенный, до одури нежный поцелуй. Поцелуй о том, что мы дома. Не в этом полуразрушенном особняке, а вот здесь, в объятиях друг друга, посреди поля, заваленного жёлтыми листьями.

Когда он наконец отстраняется, я уже собираюсь сказать нечто бесконечно мудрое и победительное, но в этот момент раздаётся рингтон. Его телефон, забытый на капоте, начинает вибрировать и светиться. Звонок автоматически принимается автомобильной системой, и на осеннюю идиллию обрушивается голос Элеоноры Карловны, усиленный динамиками «Гелендвагена» до мощи гласа божьего.

— Верочка, ты уверена, что они нас не видят? Бинокль немного запотел.

Мы с Егором застываем, как два оленя в свете фар. Я медленно поворачиваю голову в сторону просёлочной дороги, где в нескольких десятках метров от нас стоит неприметная тёмная машина. Егор прослеживает мой взгляд, и делает мне знак молчать. Мы, пригнувшись, прячемся за массивным капотом его внедорожника.

— Не должны, Эля, мы же за кустами, — доносится из динамиков голос моей бабули, Веры Павловны, полный шпионского азарта. — Ты видела? Он её кружил! Как в старых советских фильмах! Моё сердце трепещет!

— Моё тоже, Верочка, моё тоже. Я же говорила, что он выберет её сторону в споре. Мой мальчик стал подкаблучником. Какое счастье! — в голосе Элеоноры Карловны слышится неприкрытый триумф. — Ставлю свою новую шляпку, что рамы будут такого цвета, какого сказала Василиса.

Зажимаю рот рукой, чтобы не расхохотаться, и смотрю на Егора. Он закатывает глаза, но губы предательски дёргаются вверх.

— Ах, за любовь, Эля! — продолжает бабушка. — Кстати, о любви. Этот твой сосед, Никита, всё ещё холостой? А то у моей знакомой из библиотеки есть племянница, дивная девочка, выпускница консерватории. Только вот с личной жизнью беда…

Из динамиков доносится шорох, и Элеонора Карловна отвечает с деловитой интонацией:

— Так, диктуй телефон знакомой. У меня как раз есть гениальная идея, как их можно «случайно» столкнуть на одной выставке…

Связь обрывается. Мы медленно выпрямляемся. Смотрим друг на друга. И меня прорывает. Я утыкаюсь лбом в грудь Егора и трясусь от беззвучного хохота. Он сначала пытается сохранять серьёзность, но потом сдаётся и начинает смеяться вместе со мной, обнимая меня и качая из стороны в сторону.

— О Боже! Что это было? — выдыхаю, утирая слёзы.

— Это называется «контрольный визит на объект», — мрачно, но со смехом в голосе, комментирует Егор. — И, кажется, они уже нашли себе новый проект.

— Им пора открывать брачное агентство, — говорю, поднимая на него заплаканные от смеха глаза. — «Завьялова и Полякова. Сводим судьбы с гарантией. Дорого».

Егор хмыкает и снова притягивает меня к себе, утыкаясь носом в мои волосы.

— Только если мы будем получать с них процент. Нам ещё этот дом достраивать. С окнами цвета грозового неба.

Обнимаю его крепче, вдыхая его запах. Через его плечо мне видны старый дом, желтеющий лес, чистое осеннее небо. И я понимаю, что наша комедия ошибок с русским размахом только начинается. И, чёрт возьми, мне это ужасно нравится. Впереди ещё столько споров, столько дурацких ситуаций и столько поцелуев. А значит, скучно точно не будет.