Я сломаю тебя - Джиджи Стикс
Мои пальцы тянутся к ящику. Я выдвигаю его и нахожу там бутылку с хлороформом и машинописное досье.
Я достаю его и раскрываю, обнаруживая несколько фотографий размером с почтовую открытку.
На первой — группа мальчиков, сидящих на многоярусных скамейках. Все они одеты в серые футболки, одинаковые шорты и кроссовки. На вид им от десяти до четырнадцати лет. Позади них стоят суровые мужчины в черном, похожие на учителей или вожатых.
Я хмурюсь.
Это что, исправительное учреждение для детей-убийц?
На следующей фотографии — семья, лица которой мне в основном знакомы. Блондинка — мачеха Ксеро, Бьянка Гривз, а двое старших мальчиков похожи на младших братьев, которых убил Ксеро.
Значит, мужчина — отец Ксеро.
Я сравниваю его лицо с фотографией на групповом снимке и нахожу его в самом конце, среди взрослых.
— Ух ты, — шепчу я.
На других фотографиях в досье тот же мужчина на светских мероприятиях, пожимает руки высокопоставленным лицам и позирует с людьми, которых я не узнаю.
Не особо вглядываясь, я листаю дальше, пока не натыкаюсь на фотографию этого мужчины у входа в ночной клуб с кем-то, кто так похож на папу, что я вздрагиваю.
Это менее потрепанная версия дяди Клайва, которую, должно быть, сделали до того, как он попал в тюрьму. У папы не было такого небольшого выступающего подбородка, как у дяди Клайва, который все еще виден сквозь его клочковатую бороду.
Но откуда, черт возьми, такой человек мог знать такого монстра, как отец Ксеро?
— Потому что мама говорила, толпа линчевателей выследила его по новому адресу и подожгла его дом, — бормочу я себе под нос. — Никто не делает этого без веской причины.
И мама приютила человека, связанного с монстром, который превращает маленьких детей в убийц?
Дерьмо.
Теперь я жалею, что заставила Ксеро освободить ее.
Это место вызывает у меня клаустрофобию. Мне нужно убираться отсюда к чертовой матери.
Я выхожу из комнаты, стараясь не смотреть на доску объявлений о преступлениях, и подхожу к полке, отделяющей мой кабинет от кабинета миссис Бейкер. Я шарю по панелям в поисках рычага, который Ксеро потянул, чтобы открыть дверь. Но нахожу только выступающие винты.
Типично.
Затем я поднимаюсь по лестнице, ведущей к шкафу под лестницей, и нажимаю на люк. Он заело. Наклонив голову, я оглядываюсь в поисках какой-нибудь ручки, рычага, рукоятки... Чего угодно, что могло бы помочь открыть люк. Но он по-прежнему закрыт.
Так что я в его власти.
Скрипя зубами, я спускаюсь обратно в подвал и тащусь в спальню, где оставила все вещи, которые взяла из маминого дома.
Ксеро не сойдет с рук держать меня здесь в качестве игрушки, как бы он ни уверял, что это для моей защиты.
Сначала я отправляю ему несколько гневных сообщений. Когда он не отвечает на них, я сажусь на край кровати и открываю фотоальбом.
Что, если Ксеро действительно хочет меня уничтожить? Я читала истории о том, как антигерои заводили романы с дочерьми тех, кого хотели уничтожить. Вполне возможно, что он использует ту же тактику. Может быть, Ксеро пытается добраться до дяди Клайва через меня.
Я качаю головой. Это даже не имеет смысла. Ксеро наверняка видел дядю Клайва все те разы, когда он преследовал меня, пока я пряталась у мамы. У него было множество возможностей увести из-под носа партнера своего отца. Но он был слишком занят тем, что сосал мои пальцы и доводил меня до исступления, пока я не теряла сознание от раздражения.
Отправив еще несколько сообщений, я открываю фотоальбом и снова просматриваю фотографии.
Все точно так же, как я помню: хронология папиного детства, юности, женитьбы и моего рождения.
Я смотрю на мамины фотографии в молодости. Это все равно что смотреться в зеркало, только без тошноты и душевной травмы. У мамы такие же темно-каштановые волосы, какими были бы мои, если бы я не покрасила одну сторону в черный цвет, а другую обесцветила.
С годами она не сильно постарела, но ближе к концу альбома выглядит напряженной. Последняя фотография выбивается из ряда остальных, потому что она на шестом месяце беременности.
Это с одной из званых ужинов, которые она так любит устраивать. Я не помню ни одного такого ужина в нашем прежнем доме, но блюда на этих фотографиях выглядят изысканно. Мама, наверное, готовила их сама, потому что она из тех, кто все держит под контролем и не позволяет никому помогать. Неудивительно, что она выглядит такой изможденной.
Мой взгляд падает на фотографию с одного из ужинов, где дядя Клайв сидит за столом с суровой дамой с ярко накрашенными черным губами. Рядом с ним стоит мужчина, которого я узнаю по фотографиям Ксеро. У него такой же волевой подбородок, как у моего преследователя, но глубокие голубые глаза.
Это отец Ксеро.
Одна фотография дяди Клайва и отца Ксеро может быть просто неудачным совпадением. Две — катастрофа. Если мои кровожадные инстинкты и пропавшие воспоминания как-то связаны с их дружбой, то дяде Клайву, возможно, придется спасаться от очередного пожара.
Дверь открывается. Входит Ксеро. Его лицо смягчается.
— Я же говорил тебе не ждать.
Я резко вскакиваю. Альбом падает на пол.
Все выводы, которые я сделала в ходе расследования, улетучиваются, уступая место возмущению из-за того, что я стала его пленницей.
— Зачем ты запер меня в подвале моего собственного дома? — резко спрашиваю я.
Ксеро прищуривается.
— Разве так можно разговаривать с человеком, которого любишь?
Я усмехаюсь.
— Как я могу влюбиться в человека, который запирает меня в подвале, как психопатка?
На его лице не дрогнул ни один мускул, потому что я говорю чистую правду. Он хочет держать меня в клетке, как ручную мышку или птицу со сломанными крыльями, чтобы использовать для своих извращенных удовольствий.
Он пересекает комнату и поднимает упавший альбом.
— Неблагодарные маленькие призраки, которые распускают язык, будут наказаны.
Я отступаю. До меня наконец доходит, что я заперта в замкнутом пространстве с Ксеро Гривзом. Сейчас, наверное, не время для бравады, ведь я не ровня опытному убийце.
— По крайней мере, объясни, почему я не могу уйти.
— Потому что я только что вычислил человека, который хочет твоей смерти.
У меня перехватывает дыхание.
— Это из-за X-Cite Media?
Он кладет руки мне на плечи и крепко сжимает их, словно подчеркивая серьезность своих слов. Я напрягаюсь.
