Никому не говори - Марина Зимняя
— Выбер, ты совсем? — не своим голосом спрашивает Кулак.
— А что такого? — окидываю непонимающим взглядом присутствующих.
— Я думал ты выпустишь ее в воздух, — блеет Цыплаков. — Костян, пойдем!
Никто не обращает внимания на лежащего под деревом Костылева. По спине бежит холодок, затаив дыхание указываю парням на него рукой.
— Подождите!! — кричу удаляющимся спинам. — Волька! Ты чего?
Костылев закатив глаза, мелко подрагивает конечностями.
— Да, чтоб тебя, Джерри!! Он что припадочный? — пацаны переворачивают бьющееся в конвульсиях тело на бок. Держат его по рукам и ногам.
Что я наделала⁉ Что наделала⁉ Оборачиваюсь по сторонам. Алины уже и след простыл.
— Не сжимайте его! Рубашку расстегните! — кричу я поддерживая голову Вольки.
— Воды! Ему воды нужно дать! — Костик срывается к рюкзаку, валяющемуся неподалеку. Приступ Вольки не собирается закачиваться.
— А если он сейчас кони двинет⁉ — мечется Артем.
— Нельзя воду! — выбиваю бутылку минералки из рук Кулака. Продолжая удерживать голову Костылева на боку. Я уже подсунула под нее свой пиджак и судорожно считаю секунды. Скоро все пройдет. Все пройдет…
— Скорую нужно вызвать! — снова Артём.
— Да, закройся ты! Какая скорая⁉ Все закончится скоро, отведем его домой!
— Вебер, ты совсем двинутая⁉
— Замолкни!
Я знаю, что такое эпилептический припадок. С раннего детства периодически наблюдаю их у матери. Как правило они не длятся более трех минут и заканчиваются сами собой. В вызове скорой необходимости нет. Это я лучше остальных понимаю. Тело Вольки немного расслабляется, он приходит в себя. Смотрит на нас затравлено, собирается что-то сказать. Я сижу перед ним на коленях, пацаны на корточках. Они часто и тяжело дышат. Одна я сконцентрирована и сосредоточена. Костя и Артем одновременно переводят взгляд с лица Костылева на меня.
— Чтоб я еще хоть раз с тобой связался, Джерри, — выплёвывает Цыпа.
— Нас больше в свои игры не втягивай, — добавляет Кулак.
Какими хиленькими они оказались. Всю дорогу пинали Вольку, стращали его и ржали как кони. А сейчас смотрят на меня, как на демона.
— От-т-пус-ти-ти-те… дураки!
Парни поднимаются, продолжают таращиться на него встревоженно.
— И ты-ты-ты дура, тоже от-пу-пу…
Отпускаю его голову подскакивая на ноги. Брезгливо смерив его взглядом отхожу в сторону.
— Иди домой, Костылев. И веди себя хорошо… Понял?
— Да пошла ты! — больше не заикаясь, Волька подскакивает на ноги. — Завтра все об этом узнают, и ты вылетишь не только из школы, но и из сбор-р-р-ной.
— О чем узнают? Парни, вы что-нибудь видели? — бросаю взгляд на нахохлившихся пацанов, они синхронно отрицательно мотают головой.
— Иди домой, Волечка, и штанишки поменяй.
Волькин взгляд опускается вниз. Пацаны отводят глаза. Продолжаю сверлить его ненавистным взглядом. Не могу сказать, что мне его не жаль. Костылев выглядит жалким. Его приступ напугал бы меня сильнее, если бы я не имела с этим дела. Не думаю, что после этого случая у меня останутся союзники. Что у Артема, что у Кости — один гонор и только. Пустышки… Ну что ж, посмотрим, что будет завтра.
Глава 11
— Папа, что ты делаешь⁈ Прекрати! Папа, прошу тебя не надо! Пожалуйста! — бросаюсь на отца пытаясь остановить этот кошмар. Его длинные руки словно гибкие плети обрушивают на Германа одну оплеуху за другой. Отец отталкивает меня, швыряет в сторону как тряпичную куклу.
— Роберт, хватит! — в углу опустившись на корточки рыдает мама. — Прекрати… — зажав ладонями рот, пытается заглушить всхлипы.
— Ах ты паскуда! Ах ты дрянь неблагодарная, — отец продолжает лупить Германа, тот даже не пытается сопротивляться. — Я тебя… Я тебя в психушке закрою. Сгниешь у меня в четырех стенах… — ревет отец, как раненый зверь.
Я снова бросаюсь на него.
— Мама! Он же убьёт его!! — оборачиваюсь.
Мама лежит на полу. Бросаюсь к ней. Пытаясь облегчить настигнувший ее приступ. Отец прекращает избиение Германа, приходит ко мне на помощь…
Я вернулась домой в самый разгар бойни. В коридоре до сих пор валяется отцовский чемодан, его пиджак брошен на пол. Поднимаю его с пола, вешаю на плечики и убираю в гардероб. За стеной стонет Герман. Я уже обработала ссадины на его лице и дала ему таблетку обезболивающего. Мне кажется у него сломано ребро или несколько ребер, но отец запретил вызывать скорую. В спальне плачет мама, отец в полголоса говорит о какой-то больнице.
Папа не должен был прилетать сегодня. Но по обрывкам фраз я поняла, что Гер каким-то образом умудрился снять крупную сумму с его счета. Отец отреагировал моментально. Вылетел домой первым же рейсом. Я догадываюсь, на что Гер потратил эти деньги. Скорее всего он задолжал их кому-то. Герман никогда не работал, но жил очень вольготной жизнью. Я не раз заставала его под кайфом. Где-то же он брал деньги на эту дрянь. Выходит, что занимал.
Волнения, терзающие мою душу всю дорогу домой отошли на второй план. Я запретила пацанам бить Вольку, сказала, что напугаю его так, что он больше никогда рта не откроет. Велела привести его в заброшенную часть парка, работы по его преображению начались лет пять назад, но заморозились. Теперь городской парк разделен на две части, одна благоустроенная с мощёнными дорожками, подстриженным газоном и освещением, а вторая отгорожена забором и зелёной изгородью. Там Волька и получил свой урок. Сиди и молчи в тряпочку, тем более, что тебя никто ни о чем не спрашивает. Нечего геройствовать, особенно если понимаешь, что силы не равны.
От мыслей меня отрывает звонок маминого телефона. Стандартная мелодия раздается за дверью и обрывается через пару секунд. Сердце отчего-то замирает, а затем разгоняется до нереальной скорости. Застываю на месте вытянувшись в струну. В голове сам собой начинается обратный отсчёт: десять, девять, восемь, семь, шесть…
— Джерррррри!!! — слышу жуткий вопль отца и стиснув челюсти крепко зажмуриваю глаза.
Взгляд против воли прилипает к полоске кожи снятой с какого-то неведомого животного. Теперь она темная гибкая и словно живая. Все замирает, воздух сгущается до состояния вязкого и липкого сиропа.
Он не посмеет. Он не сделает этого… Пячусь назад до тех пор, пока спина не упирается в стену. Где-то за дверью снова плачет мама.
Облизываю вмиг пересохшие губы, пытаясь поймать взгляд отца.
Этого не будет. Отрицательно качаю головой…
В ушах начинает звенеть тишина. Время расщепляется, оно тянется и рвется одновременно. На самом же деле все происходит со скоростью мысли: «Сейчас будет больно!»
В последнее мгновенье между замахом и ударом рождается странное, нелепое
