Последнее лето нашей любви - Лариса Акулова
Или же я так думаю именно потому, что сам ищу выгоду всегда и во всем? Да, меркантильность во мне взращена долгими годами бедности, почти нищеты, доведена до предела и уже стала частью моей натуры. А как иначе жить человеку, который хочет выбраться из за предела бедности?
Хуже всего становится, когда о себе дает знать мой отец. Не знаю, как он выясняет, но припирается прямо к общежитию, устраивает пьяную истерику коменданту, который его не пропускает через турникеты. Меня вызывают прямо из душа, когда я после очередной тренировки намыливаюсь, пытаясь смыть с себя весь пот и грязь. И это неимоверно злит, ведь рассчитывал сразу же после этого лечь спать, а не выяснять отношения с родителем, гавкаясь, словно собаки в подворотне.
— Что, щенок, возомнил себя взрослым!? — Обдавая всё вокруг перегаром, пьяно рычит мужчина.
Выглядит он отвратительно. Может, когда-то и был если не красивым, но хотя бы симпатичным, то годы беспробудного потребления алкоголя привели к тому, что теперь отец выглядит, как бо-мж с привокзальной площади: длинные, засаленные волосы скатались в колтуны; лицо опухшее и красное, с расширенными сосудами. Глаза, раньше бывшие просто карего цвета, теперь и не различимы из-за того, что почти всегда прикрыты опухшими веками. От него непросто пахнет ужасно, но и вызывает отвращение вся эта корка грязи на коже и под ногтями. Одежда порванная, сто лет, наверно, нестиранная — теперь я и не понимаю, как жил с этим человеком в одном доме, делил с ним кухню и ванную комнату. Надо бы провериться на болячки, вдруг я чего подхватил.
Пока ничего не отвечаю, ожидаю, что ещё придёт в голову этому человеку. И жестокие слова не заставляют себя долго ждать:
— Я твой отец! Это из моего семени ты появился, надо было матери твоей по животу надавать, чтобы скинула вы-б-лядка.
Такого терпеть не могу. Воспоминаний о маме у меня очень мало, но все они наполнены нежностью и лаской, теплом, которого я долгое время после не знал. Поэтому, решив все-таки не отвечать, банально выпрыгиваю немного вперёд, перераспределяя центр тяжести, заношу руку для удара. Мощный хук обрушивается на мужчину справа, голова его дёргается. Не ожидая его реакции, бью ещё раз. Теперь отец сваливается на пол как тяжелый мешок с костями и мясом. Я отталкиваю его в сторону от испуганного коменданта, не забывая при этом извиниться перед мужчиной, который следит за всеми жильцами в общежитии, заботится о них больше, чем обо мне собственный родитель.
— Простите, больше вы его не увидите. Не стоит волноваться и вызывать полицию, — мужчина ведь может это сделать, поэтому я сразу прошу. Он кивает, и я возвращаюсь к своему делу. Вскоре отец сидит на крыльце, я в последний раз пинаю его ногой, — ещё раз сюда заявишься, попытаешься как-то связаться со мной или с семьей Нинель, и мало тебе не покажется. Будь благоразумен хотя бы раз в своей жизни, если не хочешь закончить её на нарах.
У меня и правда есть то, чем можно прижать его. Я знаю обо всех грязных делишках, которые проворачивает папаша, думая, что я слишком туп, чтобы понимать, что он творит. А делает он не очень хороший вещи, например, занимается распространением нар-ко-тиков, выходя периодически на закладки. И мне хватит одного звонка в полицию для того, чтобы сообщить об этом.
Возвращаюсь в комнату, чувствуя, что вот теперь окончательно порвал связь с человеков, которого по идее должен бы благодарить за свое появление на этот свет. Но теплых чувств не осталось вовсе, думаю, они вообще ушли в отрицательную величину.
Не смотря на то, как рьяно и уверенно я избавился от отца, в душе спокойствия нет. Её раздирает на клочья от боли и непонимания, почему все так складывается. Единственная мысль в моей голове: «Чем я заслужил?!». И очень хочется позвонить Нине, услышать её голос хотя бы на секунду.
В своей комнате я забиваюсь на кровати в угол, укрываюсь одеялом с головой, и все-таки предаюсь слабости. Телефон слепит своим неоновым светом глаза, когда набираю номер девушки. И на удивление она быстро снимает трубку — всего через два гудка.
— Что случилось? — спрашивает с ходу. Не услышав внятного ответа, но будто поняв мое состояние, уже ласковее произносит, — Федюш, что такое? Мне прийти?
Позорно всхлипываю.
— Я иду. Не смей никуда выходить в таком состоянии!
Глава 18. Нина
Таким сломленным я еще никогда не видела Федора. Всегда уверенный в себе, знающий, чего хочет, теперь он выглядит лишь тенью самого себя, таким, что даже смотреть страшно. Совсем ничего нет из того, что я привыкла наблюдать, сейчас в парне нет.
Он сидит, забившись, словно маленький зверёк, под одеяло. И я даже слышу, как тот всхлипывает — неужели плачет? Это уже совсем за гранью моего понимания. Никогда я ещё не видела слёз Фёдора. Считала, что он сильный, но, оказывается, что он всё ещё не такой уж и взрослый. Ребёнок, которого обидели, навсегда остается таким, ничто уже не сможет его изменить, только он сам.
Присаживаюсь рядом, скрипнув кроватью, кладу руку на этот комок, поглаживая легонько.
— Ну что же ты так себе изводишь? — Спрашиваю, не знаю, с какой стороны подступиться к страдающему Фёдору. — Что случилось, раз не можешь успокоиться?
— Приходил мой отец. И высказал мне мало приятного. В очередной раз сообщил, что ненавидит меня, а также мою мать. Мр-а-зь, — наконец-то Победин вылезает из-под одеяла, ложась удобнее. Голову подпирает рукой, чтобы было комфортно, но на меня не смотрит, ни единого взгляда не бросает, словно я стала внезапно предметом мебели. — Я его ударил, несколько раз приложил, пока сознание не потерял. А после выволок на улицу и пригрозил ему другими санкциями, если он не отстанет. Он с тобой связывался?
— Нет, не звонил, не писал, тем более не приходил к нам, хотя знает, где живёт моя семья. Мне стоит ожидать? — Не хотелось бы, ведь больше, чем Фёдора, моя мама ненавидит только его отца, пьяницу и дебошира. Она никогда не говорила о причинах, но я догадывалась, что это потому, какой образ жизни ведёт мужчина. — В любом случае, мама себя в обиду не даст, а если он придёт, когда её нет, я его выгоню шваброй, терпеть не стану.
