Соно Вероника. Пьячере! - Верона Виера
– Как. Всё. Запущено. – Ромка убирает руку и, как болванчик, качает головой. – Червячок? Ты серьезно? Вообще-то у него есть официальное название, и даже юридическое.
Не понимаю его удивление. А как я должна его называть: господин, мистер или сеньор?
– Не-не-не! Даже слышать не хочу! – закрываю уши, когда он встает с места и, предчувствуя его издевки, брезгливо зажмуриваюсь.
Через мгновение я чувствую его дыхание совсем рядом, у виска, но боюсь открыть глаза. Ромка убирает мою руку и голосом с хрипотцой шепчет на ухо это резкое слово.
Он будто мне им уши сейчас отрезал. Щёки вспыхивают настолько, что можно жарить на них тосты.
Боже, как же хочется есть!
В животе урчит и я слышу Ромкину усмешку, открываю глаза.
– Как ты вообще собираешься поступать в театральный, если обычное общеизвестное слово вгоняет тебя в краску? А? – он вскользь касается щеки и смотрит на меня, как на ходячее недоразумение.
– Ты мне поможешь! – отворачиваюсь на мгновение к окну, в обиде прикусываю нижнюю губу и перевожу пронзающий взгляд на него.
Он отступает и довольно улыбается:
– Ладно, будет тебе сценарий! Вечером скину. А тебе задание: записать на диктофон слово «ч–л–е–н» с разными склонениями и интонацией... большой, упругий, умопомрачительный, и так далее... и, как мантру, слушать и повторять в день по несколько раз. Я проверю, – он перестает улыбаться, и серьёзно смотрит в глаза. – Иначе тебе никто не поверит! И мне соответственно. Тебя вообще ничего не должно смущать, если ты рядом со мной.
– То есть для всех ты будешь чёткий парень, поймал меня в сети, а я простидижитация – сразу раздвинула для тебя, такого распрекрасного, ноги? Как-то не так ты мне только что всё это рекламировал!
Начинает раздражать его уверенность в победе.
Или я просто очень голодная?
– Нет, наоборот. Для всех ты должна быть такой же недоступной, но потому, что теперь – моя. В остальном зона ответственности на мне. Но для поступления, ты должна вообще ничего не стесняться. Понимаешь? – Он скользит по мне взглядом, а затем снова смотрит в душу. Я машинально складываю руки на груди, а Ромка качает головой и ехидно улыбается. – Ну ничего, мы это исправим.
– Ты настолько в себе уверен?
С вызовом поднимаю бровь, а сама боюсь опустить взгляд, чтобы не увидеть то, что вчера... его желание, когда застала врасплох. Только уже от меня, потому что снова искрит, но совсем по-другому, медленно и очень опасно. Одно неверное движение рукой, взглядом или губами. Хвостик зажженного динамита подбирается к обоим. Я это чувствую. Ещё немного и наступит: «Бум! Ба–а–да Бум»!
Ромка молчит и смотрит своими океанскими глубокими, а потом внезапно переключается:
– Ладно, мне пора. Сценарий сам себя не напишет, да и вечером работа.
Он перешагивает одеяло и, огибает диван в сторону двери, а я стараюсь не смотреть ему вслед.
Похоже голуби только что выплюнули мне обратно в лицо мои крошки.
Ромка открывает дверь и бросает задумчиво напоследок:
– Вечером напишу... или позвоню. Выздоравливай.
Он уходит, а я поднимаю одеяло и, накрывшись с головой, падаю на диван калачиком.
Мне нужен свой сценарий на то время, когда он рядом!
***
Я выхожу из душа с чалмой на голове, в свежей футболке и шортах, почти не хромаю. Наконец, я чиста от болезненной скверны. Надеюсь, что родители не слышали, как я повторяю юридический синоним червячка в разных интонациях и склонениях.
Ромка прав, если я всего буду стесняться, то как бы он меня не готовил – я могу провалиться.
В квартире стоит невероятный аромат жареного фарша, томатов и специй. Такой, что мой голодный желудок мгновенно отзывается урчанием.
Мама накрывает на стол. Каринка помогает и хихикает, когда прохожу мимо кухни в сторону комнаты. Это не очень хорошо! Особенно, если она вдруг всë слышала. Будет до старости потом вспоминать. Я её знаю!
Захожу в нашу комнату и беру телефон, так и не посмотрела, действительно ли мне Ромка утром писал, и писала ли подруга. Может, она уже дома и больше не нужно её прикрывать. Или задерживается.
Я открываю мессенджер. Писали оба: Ленка, что уже дома и как она счастлива, а Ромка со своей идеей прикрытия.
Записываю его номер в контакты.
И как его обозвать: сеньор червячок или режиссёр Якин?
Хихикаю. Червячок Якин. Тыкаю по буквам.
Мама зовёт обедать.
***
Обожаю болоньезе. Накручиваю на вилку спагетти, слюнки так и текут. Вообще, у нас не принято лезть во внутренний мир каждого, пока сам не откроется, но маме даётся это тяжело. Она почему-то считает, что красивые истории любви только в кино, а в жизни всё, как у всех – быт, привычка. И если что-то у кого-то хорошо, то всегда очень подозрительно.
– Рома отличный парень! Рада, что вы через столько лет решили быть вместе, – странно, что она вообще это сказала. – Но будь начеку, всë-таки он старше. У взрослых парней только одно на уме.
А вот это в еë стиле. Папа кряхтит от этих слов. Уже что-то! Обычно, он молчит и с аппетитом уплетает приготовленный мамой обед. Папа в нашей семье, как домашнее привидение. Знаем, что он есть, но почему-то особо не замечаем.
Возможно, потому что он мягкий и добрый, а с нами надо построже, – так говорит мама, которой говорила бабушка, и несколько женских поколений до. Иногда мне кажется, что мы – еврейская семья. У нас всë передаётся по материнской линии: и золотые коронки, и напутствия.
Коронки до сих пор лежат, как приданое.
Санта Клеопатра, пусть Каринка первой выйдет замуж, умоляю!
Хихикнув в уме, смотрю на сестру. Она шумно втягивает длинную спагеттини, которые оставляют на её губах томатные разводы. Карина облизывается. Смешная.
Когда мамина тарелка пустеет, она встаёт из-за стола и направляется к плите:
– Кто будет добавки?
– Я! – синхронно отвечаем с сестрой.
Мама поворачивается. Её нежный взгляд почему-то обращëн только на Карину:
– Неси тарелку, моя принцесса, – она с ней сюсюкает, как в детстве.
Победно мне улыбнувшись, сестра чешет до мамы.
А я?
Я тоже принцесса! Меня что, опять никто не слышит?
Аппетит пропадает, и
