Я тебя не хочу - Елена Тодорова
И вдруг… Из-за деревьев показывается Люцифер.
Одурело заколотившееся в груди сердце гонит прочь. Но я не могу ему повиноваться. Едва встречаемся глазами, застываю, будто громом пораженная. Эти трансцендентные разряды сквозь все тело проходят и прибивают к земле. Сгребаю пальцы — как на руках, так и на ногах. Но перегруппироваться не удается. За грудиной стартует бойня, которая в один момент скручивает все внутренности в бараний рог.
Глаза Фильфиневича, словно преисподняя, полыхают. Но оторваться от них трудно. Разок заглянула и в силки попала. Вновь провалилась. Больно ударившись, упала на дно. По телу дрожь ползет, а мне все чудится, что я рассыпаюсь на кусочки, будто глиняная статуя.
Ох, была бы я глиняной, разве бы болело так?
Люцифер никаких действий не предпринимает. Просто стоит и смотрит, поражая глубиной душевной темноты, которую до конца не способны осветить даже огни ада.
Как бы ни храбрилась, но я испытываю вполне объяснимый страх перед ним. Именно он заставляет меня отмереть и броситься убегать.
На мне, в отличие от Протасовой, однозначно, нормальный купальник — вверх в виде топа и трусы в форме шортиков. Все интимные места, включая ягодицы, прикрыты, но под давлением взгляда преследующего меня Люцифера я чувствую себя голой.
И зачем он идет за мной? Разве мы не договорились избегать друг друга?
— Удираешь? — обжигает своим дурацким, по-демонически вкрадчивым шепотом кожу у виска.
— Догоняешь? — парирую бойко, хотя сама в этот миг банально задыхаюсь.
Кровь стремительно носится по организму и безразлично ей, что где-то, возможно, даже в сердце, притаился губительный тромб.
— Нихуя тебя, смотрю, не вылечили, Шмидт. Все той же хворью страдаешь.
Страдаю? Как он догадался?
Боже мой… Боже мой… Помогай, умоляю!
— Это какой же? Олененепереносимостью?
— Манией величия! Все семь жизней ею болеешь!
Я резко притормаживаю.
Ну невозможно это игнорировать!
— Чем-чем? — рявкаю Люциферу в лицо. — Это я-то? Ты там что, блин, навспоминал?!
— Я вспомнил все! Помню, к примеру, как ты сдала все мое войско врагу. У тебя, сука, основная функция — предавать. Из жизни в жизнь!
Уму непостижимо то, что происходит, но это очень сильно бьет. Буквально наотмашь.
— О, я тоже помню главное! Не рыбка Дори! Ты постоянно мне изменял!
— Еще какая рыбка, блядь!
Глядя на то, как его губы зло выплевывают эти слова, понимаю: в любую секунду могу выдать то, что произносить не следует.
— Пошел ты, Люцифер! Гори в своем аду!
Спешу ретироваться. Но и двух шагов сделать не успеваю, как Фильфиневич дергает обратно.
— Не смей поворачиваться задницей, когда я с тобой разговариваю, — рычит, заставляя этими чертовыми интонациями дрожать от ужаса.
Дело не в нем… Или все же в нем?.. Я не знаю.
— Определись!
Кому я это рявкаю? Себе? Или ему?
— С чем?!
— То держись подальше, то не поворачивайся спиной.
— Ну ты ведь уже ослушалась меня, Фиалка. Приперлась сюда! Значит, готова рискнуть!
— Дебильные выводы! Как и всегда! Приперся сюда ты!!!
— Не испытывай мой характер, — цедит свирепо, с бешеной силой сжимая мою руку. — У тебя два варианта. Либо исчезни, на хрен, с лица земли, Шмидт. Либо…
— О-о-о, не драматизируй так, родной, — перекрикиваю, опасаясь услышать второй. — Какой еще характер? Демон не мамонт, не вымрет никогда.
Уверена, мы спорили бы до потери пульса, если бы не вмешался парни.
— Хватит сраться, — остужает наш пыл Чарушин. — Задрали.
— Иди-ка сюда, фейк-ньюз[1], — залихватски подзывает меня Шатохин. — Есть тема для свежего выпуска.
Подхожу лишь затем, чтобы Люциферу насолить. Между лопаток так жжет, словно он, гад, подло выстрелил в спину.
— Что хочешь? — интересуюсь опасливо.
С недавних пор остерегаюсь шуточек Тохи.
— Давай прыгни, а я сниму на видео, как под ведьмой разверзается море.
— А может, ты пойдешь нафиг?!
— Чет ты вечно такая грубая?
— Ты еще меня грубой не видел!
— Тох, оставь ее в покое, — толкает его в плечо Чара. — Пойдем.
Все парни следом к краю причала тащатся.
Я угрюмо скрещиваю на груди руки, не подозреваю, что через мгновение зайдусь в панике при виде того, как долбанутая четверка с какими-то абсолютно сумасшедшими и совершенно точно смертельными трюками уходит с пирса. Вскрикнув, бросаюсь за ними.
Едва достигаю обрыва, парни выныривают.
Раз, два, три, четыре… Все!
— Вы идиоты! Гребаные идиоты! — ору, не справившись с переживаниями.
Они вскидывают головы и разражаются смехом.
— Идиоты! И-ди-оты! — размахивая руками, шаркаю ногами к песчаной береговой линии.
Позже, когда парнокопытные выбираются из воды и занимают соседние лежаки, полностью их игнорирую.
— Секс не имеет ничего общего с нежностью, — заводит шарманку Шатохин.
Не знаю, что тому предшествовало, ведь до этого их болтовню не слушала, и вдруг слетает бронь, и я, не отдавая себе в том отчета, смотрю на парнокопытных.
— Почему нет? — хмурится Прокурор. — Скажи еще, что это взаимоисключающие понятия, знаток, бля…
— Не взаимоисключающие. Думаю, нежность может быть до или после секса, а в моменте ты колотишь так, словно добываешь из скальной породы золото, — заявляет Тоха.
— Лютый чес, — комментирует его слова Чарушин.
Но все, конечно, ржут.
И даже Фильфиневич. Он вообще выглядит подозрительно счастливым. Ненавижу, аж в груди жжет. Во рту вкус дыма ощущается. Не сразу осознаю, что это из-за того, что все эти орлы курят.
— Да-а-а, етить-колотить — это о тебе, Тох, — резюмирует Люцифер.
Именно в этот момент мне становится неловко настолько, что все тело плавится. Провалиться охота. В любую бездну уйти. Только бы исчезнуть!
Хорошо, что Тоха тут же бросается другу мстить.
— А помните, как наш граф прям в кабинете опера трехзвездочную конину лакал? — сливает очередную байку. — Че ты лыбишься, будто я пизжу? Лакал и не кривился!
Жаль, некогда высокомерного нарцисса это практически не трогает.
— С моих слов записано верно, и мною прочитано[2], — подбивает он с той же ухмылкой.
Сколько раз ему подобное подмахивать приходилось?
Как же меня угораздило?.. Такой дурак…
Сбиваюсь с мыслей, когда взглядами с ним схлестываемся. За грудиной становится так больно, будто в сердце вбили тысячу гвоздей.
Контакт длится считанные секунды. Но этого хватает, чтобы в моей голове созрело жестокое, нуминозное[3], асексуальное осознание.
Я обречена.
Обречена провести остаток своей жизни без поцелуев, без близости, без любви. И всего этого меня лишил Люцифер. Отобрал вкупе со всем духовным.
[1] Фейк-ньюз — а-ля ложные новости.
[2] С моих слов записано верно, и мною прочитано — стандартная подпись протокола допроса в полиции.
[3] Нуминозный — тот, что вызывает священный трепет, сопровождающийся чувством страха и благоговения.
