Я тебя не хочу - Елена Тодорова
Никогда прежде я такого не испытывал. Никогда.
— Почему твои волосы торчат? — обращаю внимание на этот факт, чтобы не пялиться на ее тело. — Ты не знаешь, что такое расческа? Похожа на ведьму, которой пугают детей.
— Вот и бойся, Димочка. Превращу тебя в козла. Характером соответствуешь!
Поджимая губы, выдерживаю гребаную паузу.
Прожигая ее взглядом, стираю зубы в пыль.
— Все на выход, — резко требую я. — Сейчас же! Пошли вон, сказал!
Фиалка вздрагивает.
Слабое удовлетворение для моего самолюбия. Но хоть что-то.
Чара, Тоха и Жора — три придурка, которым, конечно же, до звезды мои приказы. Тогда как вся толпа с возмущениями валит, на хрен, они самым борзым образом заявляют о том, что собираются в моем доме ночевать.
— Если ты убьешь Фиалку, я, как обычно, помогу закопать тело, — похлопывает меня по плечу Тоха. — Почву надо удобрять, — выдав это, прицеливается в побледневшую мартышку воображаемым пистолетом. — Прощай, восьмая жена Синей Бороды. Бэмс-бэмс.
«Выстрелив», лениво бредет к лестнице.
— Я организую лучших адвокатов, — подыгрывает Прокурор, оставляя на моем плече свою пятерню.
Чара крутит у виска пальцем и показывает, что следит за мной. Лишь после этого поднимается на второй этаж следом за парнями.
Наконец, мы со Шмидт остаемся вдвоем.
[1] Валерьянка — на местном сленге вечеринка.
8
Этой ночью будешь послушной, Кеша.
© Дмитрий Фильфиневич
— Я понимаю, ты жаждешь расплаты, — выдает служанка подозрительно смиренным тоном.
Что еще за хрень? Что за уловки?
Мягкие ноты ее голоса жалят мои нервы подобно сотням пчел. У меня на этот яд вырабатывается ебически-сильный иммунный ответ. Отек тканей, жжение и зуд. Приступы, мать его, удушья. Анафилактический, сука, шок.
Смотрю на Шмидт, отвесив челюсть. В обмазанные смолой глаза и на губы. В глаза и на губы. Критически долго. Бесконечно. Дышу, будто загнанный вусмерть конь. Дебильнейшее сравнение, знаю. Задрал этот зоопарк! Но прилипшая к нижней части живота раздутая, горячая и пульсирующая балда, вопреки гласу разума, вызывает примитивнейшие ассоциации.
— Что? — выдыхаю, делая вид, что не расслышал.
— Я понимаю, ты жаждешь расплаты, — повторяет зверушка резче.
И мои напряженные мышцы бьют хлесткие разряды.
От всех этих реакций я тупо прозреваю.
— Вовсе не расплаты я жажду, — хриплю под давлением забродивших в моей алкогольной крови гормонов.
Шмидт кривит личико в своей излюбленной полощущей все мои внутренности манере и вопрошает гнусаво:
— Чего же?
Я жажду тебя выебать.
Об этом моя похоть, к счастью, орет мысленно. Это, сука, становится чертовым наваждением. Роковым проклятием.
С трудом сдерживаюсь, чтобы не прикоснуться к этой мелкой дряни.
Блядь…
Боже… Спаси и сохрани.
Иисусе! Я молюсь?
Черт.
Да, я молюсь. Убитая менталка. Половина функций не пашет.
Мне бы зашиться и провести апгрейд.
Но…
Я продолжаю насиловать служанку взглядами.
— А ты, стало быть, раскаиваешься? — уточняю, ступая на скользкую дорожку.
— Что-что? — выбивает мартыха с возмущением, являя миру гримасу с лейтмотивом «Умри все живое!». Удивляет не эта мина. К подобному привык. Поражает, когда она ни с того ни с сего расслабляет мускулатуру и после бурного вздоха бормочет: — Возможно, мне не стоило тебя бить. Но и ты…
Не даю ей договорить.
— Раскаиваешься, — резюмирую в самой резкой форме. Нахраписто и бескомпромиссно. Что бы зверушка ни чувствовала, уверен, что эта подмена понятий не отражает и сотой доли ее эмоций. Судя по всему, она бы с удовольствием снова съездила мне по роже. За работу держится? Отлично. Хватаюсь за это осознание. — Этой ночью будешь послушной, Кеша, — выдвигаю как требование.
Служанку от негодования аж подкидывает.
— Ни за что! — выпаливает, тряся перед моим лицом пальцем.
— Всего одну ночь, дурочка.
— Сам ты дурочка! Куриная жопа! — расходится ведьма.
Я тоже завожусь. Вскипаю от бешенства.
— Неси свои тряпки, блядь! — рявкаю тоном не то что не терпящим возражений, грозящим нести разрушения.
Только вот у Шмидт инстинкт сохранения отсутствует. Вместо того, чтобы отступить, она резко устремляется вперед. Врезается носками своей обуви в металлические наконечники моих туфель. Скалится как животное. Скрипит зубами. Нос свой сморщенный к моему подтянуть пытается.
Я не поддаюсь.
Миллиарды электрических импульсов струятся по моим венам. И я… Потрясенный этими дикими ощущениями, я попросту цепенею.
Сжимая кулаки, выдерживаю перенасыщенный ненавистью взгляд.
Ожоги всех слизистых. Дыхание натугой, с перебоями. Свирепое головокружение. Толчки сердца — разрывные удары барабанной установки. Низ живота спазмами — под мышцами будто что-то живое копошится.
Сознание меркнет.
Теряя бдительность, раздуваю ноздри и втягиваю ядовитые пары Фиалки.
Бах, бах, бах… Поражение.
Хрен знает, что Шмидт видит в моих глазах, но едва я ее схватить решаюсь, она отшатывается, разворачивается и убегает.
— Да, пожалуйста! — горланит по дороге в кладовую. — Быстрее уберусь, быстрее рожу твою забуду! Спать пойду!
Трясу башкой с такой силой, что кажется, будто внутри реально что-то разваливается. Растирая ладонями лицо, перевожу дыхание.
— С-с-сука… — сиплю глухо.
C площадки второго этажа показывается Чара. Выглядывает, очевидно, чтобы убедиться, что я не прикончил служанку. Собираясь с духом, даю знак, что все ок. Тёмыч качает головой и скрывается.
Я с хрипом прочищаю горло и шагаю к холодильникам. Достав упаковку пива, возвращаюсь с ней к дивану. Едва заваливаюсь на подушки, в гостиную влетает злющая как смерч Шмидт.
— Пиздец ты медленная, — троллю ее, сбивая крышку с первой бутылки. — Возможно, было бы быстрее, если бы ты оседлала метлу.
Если бы ты оседлала меня, на хуй сдалась чистота.
Эта злоебучая мысль — молния, которая поражает мой головной мозг. Застываю в очередном потрясении.
— Если я оседлаю, ты улетишь в преисподнюю, Люцифер, — парирует тем временем мелкая зараза.
В один глоток половину бутылки приходую.
Когда сглатываю, чувствую, как нарастает сердцебиение. Перед глазами рябит. В висках тревожным ритмом тарахтит.
Служанка стоит посреди гостиной и с таким видом пялится, будто у меня в самом деле рога выросли.
— Где убирать-то?
Ум-м… Блядь.
Выругавшись вслух, допиваю пиво.
— Твоя задача: убрать всю гостиную, — припечатываю агрессивно.
— Всю? Ты с дуба рухнул?!
— Пока здесь все не заблестит первозданной чистотой, спать не уйдешь.
— Раненый, — рычит служанка, прежде чем врубить пылесос.
Шум махины поглощает выходящий из моего нутра стон.
Эти проклятые вязаные шорты чрезвычайно короткие и преступно прозрачные. Когда ведьма наклоняется, я замечаю не только ее трусы, но и пухлый треугольник плоти под ними, который и обозначает ее как самку.
Адски желанную самку.
Чертовщина, блядь, какая-то! Она мне даже не нравится!
Но меня из-за нее бросает в дрожь.
То, что я вижу сейчас, кажется самым сексуальным в мире выступлением. А ведь
