Дневник Одуванчика - Девни Перри

У меня отвисла челюсть.

— Ты это сделал?

— Получилось неплохо.

Неплохо? Этот парк был потрясающим.

Джефф включил антикварные элементы в цветочные клумбы — от колес фургона до старого велосипеда и ржавого пикапа, из окон и кузова которого в изобилии росли цветы. Дорожки были вымощены булыжником, очаровательны и восхитительно несовершенны, так что люди не могли мчаться по дорожке наперегонки, а были вынуждены сбавлять скорость. Предпринимать обдуманные шаги. Чтобы оценить буйство красочных цветов и их сладкие ароматы.

Это был парк, куда влюбленные ходили гулять. Где старые друзья встречались, чтобы воссоединиться.

— Ты очень талантлив, — сказала я.

Он приподнял плечо.

— Может быть. Я люблю свою работу больше всего. Не думаю, что каждый может так сказать, так что я благодарен.

Горячий. И скромный.

Да, эта влюбленность была плохой идеей, но кто, черт возьми, мог меня винить?

— Я должна тебе кое-что сказать, — сказала я. — Ты совсем не тот, кого я ожидала встретить, когда ты вошел в мой класс на прошлой неделе.

Его брови сошлись на переносице.

— Что ты имеешь в виду?

— Мама Кэти, эм… Просто у меня сложилось о тебе другое впечатление.

— Я понимаю. — Пришло понимание, и замешательство на его лице сменилось хмурым выражением.

Фу. Что со мной было не так? Джефф не бросился к двери после того, как поел, но, очевидно, я пыталась сорвать этот прием пищи и отправить его далеко-далеко. Зачем я вообще заговорила об этом?

Ранее сегодня, когда Кэти назвала свою мать паршивкой, Джефф не оставил это без внимания. И все же она без колебаний рассказала о нем мне, незнакомке, во время нашей первой встречи.

Я провалила беседу за ужином.

— Я не знаю, зачем я тебе это сказала. Извини.

— Не стоит. Спасибо, что предупредила. Хотел бы я сказать, что был удивлен.

— Вы не ладите?

Он покачал головой.

— Хотел бы я сказать, что мы не ладим.

Джефф казался таким… уравновешенным. Твердым. Никаких скрытых планов. Никакой драмы. Конечно, мы не были знакомы друг с другом, но я только что получила представление о нем. Например, если бы торнадо обрушился на это самое место, он был бы человеком, чьи ноги никогда бы не оторвались от земли.

Так что же случилось с бывшей Джеффа? Неужели он отпустил ее? Или он разбил ей сердце? Была ли месть причиной, по которой она назвала его бездельником?

Тысяча животрепещущих вопросов промелькнула у меня в голове, но я проглотила их, сосредоточившись на еде.

— Мы поженились молодыми, — сказал он.

Я кладу вилку, уделяя Джеффу все свое внимание.

Он смотрел через стол, выражение его лица было таким открытым. Уязвимым. Мне это тоже очень понравилось.

У Джеффа были самые ослепительные карие глаза. Они представляли собой буйство землистых цветов — от коричневого до охотничьего зеленого с вкраплениями золота и серебра.

Глаза Кэти. Она унаследовала большинство черт своей матери, от носа до рта и цвета волос, но эти глаза она унаследовала от Джеффа.

Счастливая девочка.

— Мы с Розали познакомились на вечеринке, — сказал он. — Мы были молоды. Пьяны. Переспали, и она забеременела. Меня воспитывали так, если девушка беременеет, ты делаешь все возможное, чтобы это сработало. Итак, мы поженились.

— Сколько тебе было лет?

— Девятнадцать.

— Ооо. Это рано. — В девятнадцать лет я училась в колледже, беспокоясь о командных проектах и о том, стоит ли мне отстричь челку, а не о муже и ребенке.

— Слишком рано, — сказал он. — Большинство дней были… тяжелыми. Но мы оставались вместе еще пару лет. Я думаю, я просто был слишком упрям, чтобы признать, что это был провал.

— Ты производишь на меня впечатление человека, которому не нравится это слово.

— Вовсе нет. — Уголок его рта приподнялся. — Развод был грязным. Я подозреваю, как и у большинства.

Я ждала, что он объяснит, что значит «грязным», но он сложил руки на коленях, не дав никаких дальнейших объяснений. Это был его шанс уравновесить чашу весов, вывалить на меня грязь, но он молчал, позволяя моему воображению безудержно разыграться.

— Прости. — Он покачал головой. — Я, э-э… Мне не следовало этого говорить. Ты учительница Кэти.

Значит, Розали спокойно смогла наговорить на Джеффа, но он не мог поделиться своей версией истории? Было ли это потому, что он все еще любил ее? Любил ли он ее когда-нибудь?

— Ты не обязан мне ничего рассказывать, — сказала я.

— Тогда почему я этого хочу? — Он изучал мое лицо, как будто этот вопрос был больше для него, чем для меня. — Почему у меня такое чувство, будто я знаю тебя больше недели?

— Я не знаю. — Но, боже, мне это понравилось. Он мне нравился. Все больше и больше с каждой проходящей секундой.

— Я нечасто говорю о Розали. Ни с кем, — сказал он. — Я думаю, так просто проще. Держать при себе.

— Из-за Кэти? — Или потому, что у него было не так уж много доверенных лиц. У меня было предчувствие, что, возможно, это было и то, и другое.

Джефф подался вперед и понизил голос.

— Во время развода я в основном называл ее злобной сукой. Она хотела получить полную опеку над Кэти, которой было всего два года, но я отказался. Поэтому она наняла адвоката и начала сочинять истории о том, что я был плохим отцом. Сказала, что меня никогда не было дома. Сказала, что я отказывался покупать подгузники. Такого рода чушь собачью.

— Серьезно? — Любой, кто провел бы с Джеффом и Кэти больше двух секунд, увидел бы, что он любящий и преданный отец.

— Все это было ложью. Меня не было дома, потому что я работал на двух работах. И я не стал покупать те памперсы, потому что они были в два раза дороже, чем универсальные товары из Уолмарта.

Отсюда и прозвище «злобная сука».

— Это заняло у меня немного времени, но я нашел хорошего адвоката. Он был хорошим парнем. Знал, что я борюсь, и бросил мне кость. Убедился, что я не потеряю опеку над Кэти. Но, несмотря на все это, у меня было не так уж много приятных слов, которые я мог бы сказать о Розали. Через пару лет после развода Розали сделала кое-что, что вывело меня из себя. Я разглагольствовал об этом перед своими родителями и назвал ее сукой. Кэти было четыре года, и она повторила это.

Я вздрогнула.

— Ой.

— С этого момента я решил, что, возможно, Розали мне и не должна нравиться, но она