Запомните нас такими - Шеридан Энн

Тот же страх, который я видел ранее, снова мелькает в ее глазах, и я без сомнения знаю, что она думает о худшем, но я уже слишком облажался, чтобы пытаться развеять ее страхи.

Я жду, пока она тронется с места, прежде чем сесть в машину, и когда она наконец устраивается рядом со мной, я нажимаю на газ и увожу нас отсюда. Я еду и еду, не зная, куда, черт возьми, пытаясь понять, как, черт возьми, поднять этот вопрос. Я не пытаюсь дотянуться до ее руки или взять за бедро, как обычно, и каждая секунда этого разрывает меня на части.

Мы едем по улицам Ист-Вью, и когда я заезжаю на знакомую парковку в парке, который стал нашим за последние семнадцать лет, я, наконец, нажимаю на тормоза.

Ни один из нас не собирается выходить из машины, и я почти слышу, как колотится ее сердце в груди, так синхронно с моим.

Я сжимаю руль, мне нужно чем-то занять руки, чтобы удержаться от того, чтобы не потянуться к ней и не притянуть ее прямо в свои объятия, умоляя ее сказать мне, что это все у меня в голове.

Я чувствую на себе ее вопросительный взгляд, но не осмеливаюсь посмотреть в ее сторону, зная, что в ту секунду, когда я встречусь с этими глазами, у меня не хватит смелости спросить ее о том, что крутилось у меня в голове всю гребаную неделю. Моя рука крепче сжимает руль, костяшки пальцев белеют, и когда боль пронзает мою грудь, я опускаю голову, не в силах выносить это еще одну гребаную секунду.

— Мы расстаемся? — Спрашиваю я ее хриплым тоном, мой голос срывается, когда в горле образуется комок. — Ты бросаешь меня?

Зои ахает и в мгновение ока перебирается через центральную консоль ко мне на колени, оседлав меня, обвивает руками мою шею, притягивая к себе.

— Какого черта ты спрашиваешь меня об этом? — спрашивает она, и в ее голосе слышится выворачивающая наизнанку боль.

Она откидывается назад, встречая мой пристальный взгляд, в ее прекрасных зеленых глазах еще стоят слезы.

— Зо, — говорю я, впуская ее и показывая ей свою глубочайшую неуверенность, позволяя ей увидеть, что именно я чувствовал на прошлой неделе: неприятие ее пренебрежительных звонков, боль от ее отстраненных разговоров, агонию от того, что она меня отталкивает.

Затем, протянув руку, я откидываю волосы с ее лица, мои пальцы задерживаются на секунду дольше, чем нужно.

— Ты знаешь, что у тебя есть ровно четыре разных вида криков?

— Что? — выдыхает она, ища в моем взгляде понимания.

— Это болезненный стон, когда ты поранила себя, как в прошлые выходные, когда ты повредила себе бедро, — начинаю я, проводя пальцами по синяку, который, я знаю, все еще виден у нее под джинсами. — Это крик с дрожащими губами, который возникает, когда смотришь "Дневник памяти". Это те два вида плача, на которых я всегда надеюсь, когда слышу, как ты плачешь, но иногда... все по-другому. Иногда это идет прямо из души, и тогда я знаю, что твое сердце разбито, или когда я сделал что-то, что причинило тебе такую глубокую боль, что ты больше не можешь сдерживаться. И, черт возьми, Зо, я единственный, кто когда-либо заставлял тебя так плакать.

— Это всего лишь три, — бормочет она, беззвучные слезы текут по ее щекам, когда ее пальцы сжимают ворот моей рубашки — ее нервная привычка.

— Четвертый, — говорю я ей, вытирая слезы с ее розовых щек. — Я слышал это всего один раз, и это, черт возьми, убило меня.

Она кивает, уже зная, о чем я говорю.

— В день смерти Линка.

Я киваю в ответ.

— Этот крик... Он опустошил меня. Это крик человека, которому безмерно больно, крик, которому даже я не смог бы помочь.

Она отводит взгляд, ее нижняя губа дрожит.

— Я... я не понимаю, зачем ты мне это рассказываешь.

В ее тоне сквозит нервозность, и я бы убил за то, чтобы прямо сейчас проникнуть в ее мысли, узнать, о чем она думает, какие поспешные предположения она делает по поводу этого разговора, но я также знаю ее достаточно хорошо, чтобы понимать: что бы ни происходило у нее в голове, это хуже некуда.

Я провожу большим пальцем по ее дрожащим губам, пытаясь успокоить ее, в то время как чувствую, что начинаю разваливаться на части.

— Потому что я разговаривал с тобой каждый день на этой неделе, — объясняю я едва ли не шепотом, выдерживая ее опечаленный взгляд, — И пока ты притворялась, что тебе интересно то бессмысленное дерьмо, о котором я говорил, ты сидела на другом конце провода и тихо плакала. Каждый чертов раз.

Ее глаза расширяются, а мои губы растягиваются в мягкой улыбке, пытаясь дать ей понять, что я не сержусь.

— Ты думала, что ведешь себя сдержанно, — бормочу я, мои руки опускаются к ее талии, отчаянно нуждаясь обнять ее, — но я могу сказать только по изменению твоего дыхания, что ты плакала.

Глубокий стыд вспыхивает в ее глазах, прежде чем она отводит взгляд, и я ненавижу каждую секунду этого. Ей никогда не должно быть стыдно за что-то подобное, все, чего я хочу, это чтобы она впустила меня.

— Этот крик, Зо... Этот другой, — говорю я ей, сжимая ее талию немного крепче, как будто она могла просто исчезнуть. — Мне от этого не по себе, потому что это означает, что я либо знаю тебя не так хорошо, как думал, либо тебе так чертовски больно, что ты даже не можешь найти в себе силы поделиться этим со мной.

— Ной, — кричит она, крепче вцепляясь в мою рубашку и прижимаясь ко мне, прижимаясь всем телом.

Я протягиваю руку, нежно поглаживая ее волосы на затылке, потому что, несмотря на мою собственную боль, я не могу вынести мысли о ней.

— Ты — весь мой мир, Зо. Если бы у меня не было тебя, я не знаю, что бы я делал, — говорю я ей. — Я не могу смириться с мыслью, что есть часть тебя, о которой ты не можешь открыться мне. Что-то случилось? Я сделал что-то не так, из-за чего ты чувствуешь, что больше не можешь мне доверять?

— Мне жаль, — шепчет она, ее губы скользят по моей шее. — Я никогда не хотела, чтобы ты чувствовал себя так. Ты всегда был для меня всем, Ной. Единственный человек, в котором я когда-либо по-настоящему