Наши лучшие дни - Клэр Ломбардо
– Вряд ли. Джона в это время учится.
Вот интересно, ее сынишка припомнит когда-нибудь эти интонации, обнаружит ли, повзрослевший, в них напряжение, даже фальшь – индикаторы недовольства? Самой Вайолет они тоже не сразу открылись, сама Вайолет в Уоттовом возрасте за чистую монету принимала вот это вот: «Мама не хотела пугать своего медвежоночка».
– Совсем как ты, родной.
Разве реально объяснить присутствие Джоны в «Тенистых Дубах»? Вайолет мысленно перебирала варианты: «Этот хмурый юнец просто взял да и выскочил из моего лона; распутал, понимаете ли, закрученные фаллопиевы трубы». Или так: «Вы разве не слышали: усыновлять малышей из третьих стран уже не в тренде. Сейчас самый писк – усыновление взрослых строптивцев из числа американских граждан». Уотт, ее малыш, ее сладкий мальчик, никогда ни о чем не просивший; как он смотрит, как ждет положительного ответа! Вайолет отвела прядь волос с его лобика:
– Джона тебе нравится, да?
Уотт, высунув кончик языка, тщился правильно расположить маленькие свои пальчики на грифе гитары.
– Ага.
Вайолет не придумала, что бы такого сказать приятного.
– А что именно тебе нравится в Джоне?
Уотт тронул струны. Ширины ладошки едва хватало, чтобы удерживать гриф.
– С Джоной весело. Он хороший.
Вайолет радоваться следовало бы – но положительных эмоций ноль. Почему она не хватается за Уоттову полупросьбу – ведь это шанс для ее сына-отказника сблизиться с сыном законным и обожаемым? Почему на сердце не потеплело – ведь вот же ей теперь открылось: можно в жизни черт-те как напортачить, а все равно потом сложится, из осколочков выйдет немножко счастья? А потому, что Вайолет известно, какова реальность. Спасибо Мэтту – все уши прожужжал: одно, дескать, событие влечет за собой другое, Джона, раз появившись, запустит целую их цепь. Это еще цветочки, а поспеют и ягодки, в жизни Вайолет грядут, грядут необратимые изменения. Впрочем, как и в ее семье.
– Продолжим репетицию, котик?
Почему ее сын так мучительно застенчив? Откуда эта ущербная тревожность? Ни за что не соглашался выступать один, и Вайолет пришлось взять на себя сольную партию. В постели они с Мэттом на этот счет посмеялись, но уже во время первой репетиции Вайолет едва сдерживала слезы – столь сильно дрожал Уоттов голосок, столь велики были его усилия. Теперь он терзает первую музыкальную строфу, а Вайолет выстукивает ритм на журнальном столике. Пальчики неловко легли на лады, секвенция[122] не получается. Подумать, что в недалеком прошлом этот малыш развивался в ее чреве – и вот он уже гитару держит! Чувствуя, что глаза на мокром месте, Вайолет запела.
Когда отзвучал последний аккорд, она принялась аплодировать.
– Мама, почему ты плачешь?
Вайолет качнула головой:
– Я так счастлива, сынок! Я так тобой горжусь!
Уотт забрался к ней на диван, головкой сунулся под мышку, заулыбался, будто глупее ничего в жизни не слышал:
– Почему ты плачешь, раз ты счастлива?
Вайолет погладила его лобик, вдохнула запах чуть влажной макушки. Отдельный человечек, он совсем скоро ускользнет из-под ее влияния и чему только не научится.
А что до вопроса – логики сыну не занимать. Другое дело, что ответом Вайолет не располагает.
1996
Мэрилин пыталась, и неоднократно, вообразить Дэвида и Джиллиан вместе. Ничего не получалось. Когда она встретила Дэвида, он был девственником. Отсюда и превосходство над ним Мэрилин, которое, впрочем, ни она сама, ни Дэвид вслух не признавали. Ей не приходилось тревожиться, что муж загуляет, по той причине, что она, Мэрилин, его первая женщина. Глупо – теперь она это поняла, – крайне глупо с ее стороны было считать, что «первая» равняется «единственной».
Всякий беспристрастный наблюдатель подтвердил бы: Дэвид на редкость хорош собой. Мэрилин видела, какое впечатление он производит на женщин. Только самого Дэвида, слишком занятого процессами в собственной голове, томные взгляды не трогали. С другой стороны, может, это он при Мэрилин такой вид на себя напускает? Потому что одно дело – ходить в супермаркет с женой и малюткой дочерью, и совсем другое – ежедневно появляться на работе этаким красавчиком без «прицепа». И Мэрилин ревновала мужа – с самых первых дней – к коллеге, к этой Джиллиан. Ревновала тем сильнее, что Джиллиан вела ее беременность, а это подразумевает гинекологические осмотры (куда уж непригляднее?), что Джиллиан принимала тяжелейшие роды, несколько раз проникая в утробу Мэрилин аккуратненькой своей ручкой в стерильной перчатке, пока наконец не разрезала ей живот и не извлекла перестрадавшего младенца.
Мэрилин не знала, что ей делать, – теперь, когда она больше не доверяла мужу. У нее просто не было подобного опыта. Дэвид перебрался обратно в супружескую постель, но Мэрилин его игнорировала. Не полностью, конечно, чтобы в комичном максимализме не уподобиться дочерям-подросткам; о нет, Мэрилин старалась проявлять сдержанность, вежливость, дипломатичность. Дэвид, казалось, до сих пор находится под действием страха. Однажды, когда они вместе поднимались в спальню, он зашептал в темноте:
– Родная, ты же знаешь, что я бы никогда…
– Знаю, – оборвала Мэрилин. – Дело вообще не в этом.
Она и впрямь полагала, что знает наверняка. Но ведь и проблема была не в измене как таковой. Короче: вместе взятые, два эти фактора и привели Мэрилин к Дэвиду в больницу – через несколько недель после случая у дверей спальни. Время она выбрала, чтобы гарантированно не застать мужа. Ее интересовала Джиллиан. Да, Джиллиан вела беременность, но она вдобавок была конфиденткой Мэрилин. Следовательно, должна была понимать, что в случае с Дэвидом совместные ресторанные ужины значат нечто более серьезное, чем дружба. А также что Мэрилин – реальная женщина со своими чувствами (и с методами воздействия, между прочим). Да, женщина, а не требовательный голос в телефонной трубке, от которого доктор Соренсон становится влюбленным шутом.
Не успев войти, Мэрилин на предполагаемую соперницу и наткнулась – ибо Джиллиан торчала у стойки регистрации, за спиной дежурной медсестры, и вычитывала что-то на экране компьютера.
– Мэрилин?
Явно удивлена, однако виноватых ноток в голосе
