Наши лучшие дни - Клэр Ломбардо
Никогда еще Вайолет не позволяла себе с Венди подобного тона, раньше все же худо-бедно маскировала жестокость. Венди была слишком занята самим актом речи. Голос долго не мог прорваться сквозь предательский колкий комок в горле, а когда прорвался, слова уже практически не волновали Венди.
– Знаешь, насколько мне помнится, была в нашей семье непосредственная причина бед, которые обрушились на Джону.
– Сука, – выплюнула в трубку Вайолет.
– Да-да, одна из сестер, как раз та, которую больше всех превозносили. Вообрази – на собственного младенца взглянуть не соизволила. Короче: не тебе меня социопаткой обзывать. Ты даже не убедилась, что твой сын жив!
– Не смей поднимать эту тему! Ты не имеешь никакого права, потому что это вообще не твой… не твой опыт! С тобой ничего подобного не случалось. Если ты просто поприсутствовала, это еще не значит, что тебе позволено добавить этот опыт в твой гребаный…
– Ну-ну, договаривай.
– В твой… в твой реестр страданий! Которым ты бьешь на жалость. Давно пора уняться. Мы все уже поняли: тебе крупно не повезло. Но проблемы не у тебя одной. Потому что такова жизнь.
– Реестр страданий?
Будь разговор на другую тему, они обе рассмеялись бы.
– Это тебе не игрушки, – снова заговорила Вайолет. – Другие люди, в смысле. А ты себя ведешь, словно они существуют исключительно для твоего развлечения.
По непонятной причине эти слова вызвали у Венди удушающий стыд. Лицо пошло багровыми пятнами.
– Не хочу иметь с тобой ничего общего, – продолжала Вайолет. – Не приближайся ко мне, слышишь?
– Поглядеть на тебя, Вайолет, – заговорила Венди, потому что принять бой для нее всегда было проще, чем расплакаться, – вроде человеческое существо. Не понимаю, как оно прокатывает, как люди не замечают, что ты с гнильцой. Такая, знаешь, глубинная гниль. Патология на клеточном уровне.
А вот нажать «отбой» Венди не успела. Выслушала-таки финальную сестрину фразу:
– Из твоих уст звучит как комплимент.
Часть третья
Осень
Глава тринадцатая
– Только не подумай, Джона, – тут ничего личного.
Они стояли в пробке. Венди прятала глаза. Цветастая бабская сумка – определенно Лэтроп-хаусу ее пожертвовал какой-то садист – давила Джоне на колени. Он отвернулся к окну, но боковым зрением заметил: Венди на него косится. Да Джоне плевать. В конце концов, Венди ему ничего не должна.
– Так всем будет удобнее, – выдала Венди и вдруг добавила: – Прости меня, Джона.
Голос у нее и впрямь был виноватый, но Джона только молча прижался лбом к стеклу. Потому что всю жизнь он только и делает, что объясняет: валяйте, гадьте мне и дальше, с меня как с гуся вода.
Исподтишка наблюдая, как осваивается в доме мальчик, которого она пока не могла назвать внуком, как опасливо ставит ногу (сначала пальцы, затем всю ступню) на паркетные доски и слегка при этом сопит, Мэрилин вспоминала первые дни Лумиса, взятого из собачьего приюта. Лумис тоже поначалу был пуглив, тоже принюхивался к ней и Дэвиду, когда думал, что они на него не смотрят.
– Вот так и живем. – Мэрилин повела руками по сторонам и сразу вспыхнула. Думала, шутливо получится – находилась-то в кухне, где порядок был сомнительный. Привыкла к пространству, в меру захламленному, к каждой из вещей. Не сообразила, что дом, где больше не толкутся четыре девчонки разом, покажется Джоне громадным. Что он и есть громадный. – Здорово, что здесь снова поселится подросток, – добавила Мэрилин.
Она не лукавила, даром что в те времена, когда от подростков в доме было не продохнуть, придерживалась прямо противоположного мнения.
– Есть хочешь? Что тебе приготовить? Сэндвич или, может…
В замешательстве Мэрилин остановилась перед открытым холодильником. Насчет кулинарных предпочтений дочерей она хорошо помнила; впрочем, ее сведения устарели, учитывая, что с возрастом вкусы меняются, нёбо как бы дозревает. Лиза, например, девочкой любила клубничное варенье, а винограда и в рот не брала. Вайолет с удовольствием ела арахис, но не арахисовую пасту. Венди во весь свой «темный период» не притрагивалась к продуктам и блюдам белого цвета. Грейс обожала сэндвичи с сыром, жаренным на гриле, – каждый сэндвич нужно было порезать на четыре части, причем вертикально. А чем питаются мальчики-подростки?
– Спасибо, пока не хочу, – сказал Джона.
– Проголодаешься – не стесняйся. Что в холодильнике приглянется, то и бери. А в кладовке у нас полно снеков.
На самом деле снеки водились в кладовке, только пока девочки жили с родителями. Теперь она забита игрушками и одежками Лумиса и его же погрызушками – мясными продуктами, потрохами и бараньими ножками, высушенными сублимационным методом (за ними ездят на первоклассный «собачий рынок» в центре Ок-Парка, немалые деньги платят). Попозже надо будет отправить Дэвида в супермаркет.
Тем вечером во время ужина все трое были настороже. Нервно улыбались друг другу над салатом. Лумис, посаженный в детский манеж, глядел с порога тоскливо – за что, мол, меня от семьи отлучили? Но как было не отлучить? Иначе он бы Джону спугнул, а Мэрилин хотела, чтобы мальчик доел все до конца. Нет, недокормышем он не выглядит, правда бледный, как поганка… Что виной – несбалансированное питание или дефицит движения и свежего воздуха, этот бич современных подростков, – Мэрилин пока не разобралась.
– У меня в детстве тоже не было собаки, – начал Дэвид. – Привыкнешь. Удивительно, до чего сильно к ним привязываешься, к этим четвероногим.
Джона выдавил улыбку, покосился на Лумиса.
Джону они разместили в бывшей Лизиной комнате. Позже Мэрилин зашла проверить, как он там. Замялась в дверях. Поймала себя на импульсе подоткнуть мальчику одеяло, даром что он не в постели лежал, а на стуле вертелся, да и вообще для подобных проявлений заботы был великоват.
– Приятных сновидений, – пожелала Мэрилин. – В шкафу есть еще одеяла, если замерзнешь.
