Наши лучшие дни - Клэр Ломбардо
Вот она жизнь: без устали чередует темные пятна со светлыми. Как тут не удивляться? Полное неведение Мэрилин о том, что Джиллиан вернулась, Дэвид мысленно отнес к явлениям, невозможным с научной точки зрения. Ну а вдруг это ему подарок к годовщине? Если так – надо брать.
– Кто звонил? – спросила Мэрилин.
Дэвид ощутил булавочный укол вины.
– Менеджер «Продовольствия для бедных»[63].
– Эти расстроить умеют, красавчик мой.
– А ты – моя красавица.
– Сорок лет – не кот начихал, – произнесла Мэрилин. – Сегодня тебе от меня так вот просто не отделаться.
Дэвид прыгнул – прямо от порога спальни да на кровать. Мэрилин от души рассмеялась.
1984–1985
Ровно в ту секунду, когда раздался телефонный звонок, Мэрилин поняла: отец умер. Она готовила ужин, усадив Лизу к себе на бедро. Лиза мусолила кончик ее белокурого хвоста. В правой руке был пакет картошки, а телефонную трубку Мэрилин удерживала между плечом и подбородком.
– Вам лучше присесть, – начала медсестра.
Но Мэрилин уже и так плюхнулась на табурет. Не учла даже, что Лизу может ушибить. Лиза, почуяв дурное, захныкала.
– Ш-ш-ш, – произнесла Мэрилин. Сама не знала, к кому обращается – к дочери или медсестре.
– Вашего отца постиг сердечный приступ, миссис Соренсон.
– Я знаю. – Мэрилин приникла губами к Лизиному темечку. Конечно, она знала; еще покидая Ок-Парк, чуяла: этим и кончится. – Знаю, знаю, знаю.
– Меры по реанимации не дали результата. Примите мои соболезнования.
Подписывая вслед за Дэвидом договор аренды, оплачивая ежемесячный счет за газ, принимая на руки очередную новорожденную дочь, Мэрилин испытывала шок. Каждый раз ей словно в глаза тыкали ее же собственной взрослостью – без предупреждения, без подготовки. И вот она – круглая сирота. И что, спрашивается, ей по этому поводу следует чувствовать? В известном смысле отец оказал ей услугу – быстро собрался и ушел из ее жизни, как из чужого дома. Чем дышит Мэрилин, как растут внучки – его не интересовало. Он не оставил по себе следа. И Мэрилин попыталась вообразить, каково это – когда твои дети постепенно, а затем все быстрее ускользают из-под опеки; каково матери отвыкать от контроля над каждым их шагом – ее, Мэрилин, нынешнее состояние.
Много недель после смерти отца Мэрилин нашептывала дочерям:
– Ягнятки мои! Мама больше ничего не сделала, только вас родила, но зато уж вы маме удались.
Пускай девочки спят и не слышат, пускай пока не способны понять – они на клеточном уровне запомнят ее слова.
Теперь же, раскорячивая ножки, в кухню вошла Вайолет. Понятно: описалась. У них с Венди нынче куклы покоряют морскую стихию в совке для мусора, и разве тут вспомнишь о рутине вроде попроситься на горшок? Обычное дело для старшеньких – погружаются в фантазии столь глубоко, что вытащить их можно только силой. Уж Мэрилин своих девочек знает, притом много лучше, чем саму ее знали мать и отец. Бедняжка Вайолет – того и гляди расплачется, так ей стыдно и досадно. Мэрилин, удерживая одной рукой Лизу (та по-прежнему мусолила кончик ее хвоста), едва слыша, что там говорит медсестра о необходимости забрать мертвое тело, свободной рукой обняла Вайолет, крепко прижала к себе.
Мэрилин вроде и не скорбела по отцу. Во всяком случае, так думал Дэвид целых несколько недель после смерти мистера Коннолли. С другой стороны, при их домашнем укладе скорбь и траур казались непозволительной роскошью. Когда Дэвид спросил, не взять ли ему несколько дней за свой счет – ну, для поддержки Мэрилин, – она улыбнулась и заверила, что с ней полный порядок.
И вот вернулось прежнее.
– Милый, как же мне опостылел этот дом! – с театральными интонациями объявила однажды Мэрилин.
Этой исполненной драматизма фразой Мэрилин встретила Дэвида с работы. Ждала прямо под дверью; на одной руке резиновая перчатка чуть не до локтя, а другая рука держит бокал с мартини. Будто не к своему поколению принадлежит его жена, а к предыдущему: этакая шаблонная отчаявшаяся домохозяйка. Вон, даже губы накрасила зачем-то.
– И тебе добрый вечер, – сказал Дэвид. Шагнул к стенному шкафу – портфель положить, но споткнулся о детские резиновые сапожки.
Дэвид прошел за ней в кухню, где Мэрилин принялась вытирать стол. В приемнике мурлыкал Брюс Спрингстин[64] – ни разу не индикатор настроения жены. Под Спрингстина Мэрилин могла быть и выжатой, и взбешенной, и перевозбужденной до ненасытности.
– В цокольном этаже мышь сдохла, – продолжала Мэрилин. – В детской на потолке трещина. С каждым днем расширяется. Наверно, это муравьи. Сегодня библиотекарша меня спросила, цитирую: «Неужто вы снова забрюхатели, лапонька?» Она, понимаешь ли, заметила, что я набрала вес.
– Ничего ты не набрала.
– Еще как набрала. Потому что пойти совершенно некуда. Я веду малоподвижный образ жизни. Мартини будешь?
– Да, спасибо.
– Сядь, отдохни. Я сейчас принесу.
Мэрилин швырнула перчатку в кухонную раковину и прошелестела мимо Дэвида, задержавшись, чтобы его чмокнуть. На губах остался приторный жир. Точно – помада.
– Именно мне нужна физическая активность, – заявила Мэрилин.
– Ради всего святого, солнышко! Ты целыми днями пасешь трех девчонок – и тебе же активности не хватает?
– Кстати, о девчонках. – Мэрилин протянула ему бокал. – И об их комнате.
– Ах да, муравьи на потолке.
– Не только. Ощущение, что в один прекрасный день наши дочери друг дружку поубивают.
Мэрилин уселась рядом, рассмеялась уютно, по-домашнему, как бы говоря: это все напускное, чисто для расцвечивания каждодневного однообразия. Так, хорошо: Дэвидова жена сохраняет способность острить над своим положением. И невозможно, чтобы ей ее жизнь не нравилась. Дэвид сам слышал, и неоднократно, как Мэрилин напевает, складывая выстиранное белье; всякий раз при Лизином младенческом лепете ее лицо буквально озаряется, а недавно она высадила перед домом целую клумбу тюльпанов. Дэвид взял Мэрилин за руку и чокнулся с ней мартини.
– Так-таки и поубивают? – Дэвид пригубил мартини и уточнил: – Ситуация из «Повелителя мух»?[65]
– Это не повод для иронии.
– Библиотекарша ведь ошиблась? Ты не беременна?
– Боже, нет, конечно. Только я не справляюсь, я на дно иду.
Возвращаясь домой, Дэвид, как правило, чувствовал вину перед Мэрилин. Не потому, что его самого работа не выматывала, – выматывала, да еще как. А потому, что Мэрилин почти каждый вечер выглядела совершенно изможденной. Порой, желая поцеловать Мэрилин, уже весь к ней подавшись, Дэвид едва не отшатывался, настолько пугали его глаза жены –
