Украденные прикосновения - Нева Алтай
Она отвечает не сразу. Она, кажется, слишком поглощена тем, что Сальваторе держит меня за руку, переплетя наши пальцы.
– Нет… Мне нужно кое-что сделать. – Она кидает на меня мимолетный взгляд, затем быстро поворачивается и направляется к стулу, чтобы взять свое пальто и сумочку. Сделать что-то в три часа ночи?
– Я позвоню тебе завтра. Не порви швы, – бросает она через плечо, и вот ее нет. Я не совсем уверена, но, по-моему, я увидела слезы в ее глазах, прежде чем она выскочила из лазарета и скрылась в лифте, двери которого тут же закрылись.
Когда мы поднимаемся в пентхаус, я направляюсь на кухню.
– Хочешь что-нибудь поесть? – спрашиваю я.
– Да.
– Хорошо, я проверю, не оставила ли Ада что-нибудь в холодильнике. Хочешь что-то конкретное?
– Да. – Сальваторе тянет меня за руку и поворачивает к себе. – Тебя. Залезай на столешницу.
Я приподнимаю брови.
Он делает шаг ко мне.
– Сейчас, Милена.
Когда я не двигаюсь с места, он делает еще один шаг вперед, заставляя меня отступить на два шага. И еще один. Моя спина упирается в шкафчик.
– Залезай.
Я хватаюсь за край столешницы и подтягиваюсь, чтобы сесть.
– Ты порвешь швы, – предупреждаю я.
– Не порву. Сядь.
Гадая, что у него на уме, я делаю, как он говорит, все это время наблюдая за ним сквозь полуопущенные ресницы. Он подходит на шаг ближе, кладет руки на столешницу по обе стороны от моих ног и смотрит на меня снизу вверх.
– Сними свои шорты и трусики.
Он что, серьезно?
Пока я смотрю на него, Сальваторе хватает меня за лодыжки и наклоняется вперед.
– Сейчас, – говорит он и прикусывает джинсовую ткань, прикрывающую мою киску.
Мои руки слегка дрожат, когда я торопливо расстегиваю шорты и сбрасываю их вместе с трусиками. В тот момент, когда я выпрямляюсь, Сальваторе зарывается лицом мне между ног. Я ожидала, что он начнет медленно. Я была неправа. Он посасывает мой клитор с таким напором, что я вскрикиваю и запускаю руки в его волосы, сжимая темные пряди, пока он лижет и водит языком. Его правая рука движется вверх по внутренней стороне моего бедра, все выше и выше.
– Швы, – хриплю я, а затем всхлипываю, когда его язык снова облизывает мои складки.
– Они с левой стороны, – говорит он, скользя пальцем внутрь меня.
Мои глаза закатываются, а ноги трясутся. Еще один палец входит в меня. Я ахаю и хватаюсь за полку справа от себя. Сальваторе продолжает вылизывать мою киску, в то время как его пальцы двигаются внутри, растягивая мои стенки, снова погружая меня в состояние полного блаженства.
– Боже милостивый, – я издаю стон и запрокидываю голову. Когда я чувствую легчайшие покусывания моего клитора, я кончаю так внезапно, что чуть не падаю с чертовой столешницы.
– У тебя дрожат ноги, – говорит Сальваторе и медленно вынимает пальцы.
Не только ноги. Мой гребаный мозг дрожит вместе с остальным телом. Я отпускаю полку, в которую вцепилась.
– Мы оба могли оказаться на полу, – говорю я, когда мне удается перевести дыхание. – Ты сумасшедший.
Он склоняет голову набок и кладет ладони мне на щеки, наблюдая за мной из-под полуопущенных век.
– Я думал, что я «дорогой», – говорит он, – и «Бог».
Я раздраженно фыркаю:
– И к тому же очень скромный. – Я качаю головой и прижимаюсь губами к его губам, пробуя себя на вкус.
– Нет, не очень. – Его руки слегка сжимают меня. – И я бы никогда не позволил тебе упасть, Милена.
– Я знаю, – шепчу я.
Сальваторе
Милена стоит перед шкафчиком с лекарствами в другом конце комнаты, проходясь по содержимому и делая пометки в блокноте. Вероятно, она проводит инвентаризацию. Требуется огромная сила воли, чтобы оставаться на месте вместо того, чтобы подойти к ней и увести ее с собой обратно, чтобы она была рядом со мной.
– Ты позволил ей застегнуть твою рубашку, – говорит Илария, меняя мне повязку.
– Да, – отвечаю я.
Илария хранит молчание несколько мгновений, возясь с повязкой, но я знаю, что она не оставит эту тему.
– Это был единичный случай? Ты не хотел вчера огорчать ее еще больше? – спрашивает она нарочито обыденным тоном.
– Нет. Она делает это уже довольно давно.
Руки моей матери на мгновение замирают. Она поднимает взгляд, ее лицо выражает шок, когда наши взгляды встречаются. С двумя нерабочими пальцами и с тремя пальцами с поврежденными нервами выполнение действий, требующих ловкости, было моей проблемой в течение уже нескольких лет. Слабость. Я бы никогда не позволил кому-то застегнуть за меня рубашку. Особенно при свидетелях. И она это знает.
Взгляд Иларии скользит вниз, останавливаясь на моей левой руке, которая сжимает край каталки. Она протягивает руку и касается тыльной стороны моей ладони кончиками пальцев.
– Я и забыла, как с ними все плохо, – произносит она.
Я пытаюсь выпрямить пальцы, но не могу. Я перенес шесть операций только на этой руке. И тем не менее этого было недостаточно. Мои нервы слишком повреждены. Я ненавижу это. Глядя на эти шрамы и мысленно возвращаясь к пережитым событиям, мне хочется кого-нибудь убить. Я никогда не терплю слабостей в других, но в себе особенно.
В глазах Иларии читается вопрос, пока она ждет моего ответа.
– Я хочу чувствовать ее кожу, когда прикасаюсь к ней, – отвечаю я. – Но я не могу, если на мне перчатка.
Она смотрит на меня несколько мгновений, затем шепчет:
– Ты влюблен в нее, Сальваторе?
На этот вопрос у меня нет ответа. И все же я не могу отвести взгляд от другого конца комнаты, где Милена все еще внимательно изучает медицинские принадлежности. На ней джинсы и ужасная желтая футболка, которую я терпеть не могу. Ее волосы собраны в пучок на макушке и закреплены двумя карандашами.
– Понятия не имею, Илария, – говорю я. – Ты же знаешь, я не силен в эмоциях и прочей хрени.
– Знаю.
Я встаю с каталки, собираясь уйти, когда Илария снова спрашивает:
– Сальваторе, что бы ты сделал, если бы кто-нибудь причинил ей боль?
Я резко поворачиваю голову, чтобы встретиться с ней взглядом. Она делает шаг назад, но я знаю, что это неосознанно. Все так делают. Кроме Милены. Та обычно просто вздергивает подбородок. Или ухмыляется.
– Если бы у кого-нибудь в голове зародилась хотя бы мысль причинить вред моей жене, я бы размозжил его голову голыми руками, как гребаный арбуз, – рычу я. – Затем вынул бы его поганый мозг и сжал так сильно, что от него осталась бы лишь кашица.
Моя мать улыбается и
