Наши лучшие дни - Клэр Ломбардо
– Давай, если мальчик родится, Артуром его назовем, – поддразнивал Дэвид, кладя ладонь ей на живот, чтобы уловить, как толкается его дитя. – А если девочка, то Шантеклер.
Но Мэрилин игру не поддерживала. Улыбалась, как Мона Лиза, отгораживалась одеялом. Не трепетала, подобно Дэвиду, перед тайной новой жизни. Усмехалась:
– Шантеклер – мужского рода. Для девочки не подходит. – Или: – У меня температура чуть ли не вдвое выше твоей. Не надо объятий, ладно?
Он все лелеял надежду, что вместе они отыщут способ быть счастливыми. И без того зыбкая, надежда эта теперь таяла с каждой минутой.
– Не будем ссориться, – сказала Мэрилин. Больнее всего Дэвида ранила ее покорность обстоятельствам. – Прости, что решила все сама. Мне казалось, это простейший выход. – Улыбка стала горькой – такая умирающей впору. – Если уж ломать себе жизнь, то лучше при этом поменьше денег потратить. Теперь мы, может, и на детские качели выкроим.
Появилась луноликая Джанет: улыбка прежняя, обе тарелки на предплечье, чудом держатся. Вызвала в Дэвиде новый приступ раздражения – чего скалится, и зачем эти фокусы, вовсе они тут неуместны. Взяла бы просто по тарелке в каждую руку.
– Что еще для вас добыть, ребята?
Дэвид взглянул на жену. Она расстелила салфетку на коленях, точнее на том их небольшом участке, который был не занят животом. Откинула со лба прядь волос, вонзила вилку в маринованный огурец – неестественно голодная, послушная требованиям наполовину сформировавшего существа, которое, родившись, компенсирует матери все разочарования.
– Сто тысяч долларов и машину времени, – сказала Мэрилин.
Улыбка сползла с лица Джанет. Мэрилин вгрызлась в огурец.
Дэвид поспешил исправить ситуацию:
– Еще пару салфеток, пожалуйста.
Джанет исчезла.
– На будущий год… – заговорил он, под столом коснувшись колена Мэрилин. Они это уже обсуждали – как она весной возьмет академку, будет с малышом дома, а осенью возобновит занятия. – На будущий год мы снова попробуем, мы трое.
Мэрилин не ответила.
Он, уже в одном белье, сидел в постели спиной к изголовью и ждал, пока жена уложит дочку. Мэрилин вошла и начала раздеваться, отвернувшись от него, будто стесняясь, будто он не муж ее, а какой-нибудь тренер по плаванию, сексуальный хищник. Но вот, словно ставши собой прежней, она влезла в его футболку – из-за разницы в росте футболка ей почти до колен – и легла рядом, встревоженная, но счастливая, любящая с поправкой на материнство. Новая Мэрилин все норовила погладить Дэвида меж лопаток, волосы ему взъерошить, в лоб чмокнуть за завтраком. Теперь вот руку его взяла, обняла и держит у груди, как плюшевого зверя.
– Ты заметил – Венди теперь не все время кулачки сжимает.
Дэвид был совершенно очарован двухмесячной Венди, пьян от любви к ней, обескуражен бесконечностью ее потребностей, беспомощен перед загадкой крошечного личика. К вечеру он выматывался сильнее прежнего, но сам факт усталости казался правильным, справедливым, ведь насыщенный рабочий день стал поводом ждать главного – общения с дочкой. Но Дэвиду очень не хватало жены – ее заботливости, энергичности, неиссякаемой страстности. Она одна умела рассмешить его, сама будучи полусонной.
Он поцеловал ее в макушку:
– Завтра понаблюдаю.
– Задание тебе на воскресенье, – произнесла Мэрилин и вдруг замолчала. – А завтра вообще воскресенье? Господи, я совсем счет времени потеряла. Когда именно? И этого не помню, представляешь?
– А что вообще есть время? – изрек он с философским видом, но Мэрилин не улыбнулась.
– Ты очень устал?
Ну и как отвечать? Обычно их прелюдии обходились без диалогов.
– Вообще-то искра жизни во мне еще теплится. А в тебе?
Мэрилин поцеловала его, как бы прощупывая почву:
– Во мне тоже. Я подумала, может, мы…
Разумеется, перспектива близости с женой его завела. Пресловутые восемь недель прошли, их дочке пятьдесят девять дней. Дэвидова рука скользнула Мэрилин под футболку, стала продвигаться вверх. Мэрилин словно окаменела.
– Подожди, Дэвид. Давай лучше мы… лучше я… – Она вдруг оседлала его. – Что, если так? – Прильнула к его губам. – Или, если хочешь, я могу… если только ты не… – Теперь она приподнялась и отвернулась, говорила куда-то вбок: – Если ты не против, я… я это сделаю… – Она подвинулась ниже.
– О чем ты? Милая, иди ко мне. – За руки он притянул ее к себе на грудь.
Они стали целоваться, но через считаные секунды Мэрилин отпрянула.
– Но я… я могла бы… – Ладонь забралась ему в трусы-боксеры. – Я могла бы тебя ублажить.
– Ну что ты, солнышко, не утруждайся. Или… погоди, ты нервничаешь? Боишься, что больно будет?
Ее левая рука оставалась на прежнем месте. Она качнула головой.
– Родная, что случилось?
Мэрилин легла рядом, прижала ладони к глазам.
– Сказать, откуда мне известно, что сегодня как раз восемь недель? От кассирши в супермаркете. Она спросила, сколько нашей деточке, – тут-то меня и осенило. Доктор ведь говорил, что через восемь недель уже можно. Просто, Дэвид, я своего тела не узнаю́. И это ужасно, особенно когда я с тобой, потому что наша близость – такое счастье, такое… – Как ни странно, Мэрилин не плакала; наоборот, в голосе сквозило безразличие. – Мое тело мне больше не принадлежит. Я себя потеряла. Конечно, я о таком слышала, и не раз, да только не верила. И потом, я так устала. Прости. Не получается у меня, вот в чем дело.
Дэвид придерживался другого мнения. За женой он наблюдал с трепетным восторгом. Мэрилин умудрялась управляться по хозяйству, действуя одной рукой (на свободном плече лежала Венди). Мэрилин снова взялась за Апдайка – читала «Кролик вернулся»[30], пока Венди спала. Мэрилин пела дочке «Голубую луну»[31] и песню из «Сорвавшихся с цепи»[32] голосом столь убаюкивающим, что Дэвид и сам почти отключался. От мысли о возможностях ее тела, о молниеносной перемене, которую сотворило с ней материнство, у Дэвида буквально дух захватывало.
Он взял ее за руку:
– Милая, лучше тебя никто не справился бы.
– Никто! Как бы не так! – возразила Мэрилин. – Вчера в библиотеке я видела одну женщину – трое детей, младший – как наша Венди. У матери никаких проблем. Собранная, знает, чего ей надо. Я же, как полусонная, возле полок с новинками шаталась, а домой пришла – гляжу, пуговка на блузке расстегнута. Лифчик виден. Да еще от меня теперь… пахнет. Ты, наверно, чувствуешь. Ведь пахнет, да?
По правде сказать, запах имел место. Раньше Мэрилин брызгалась туалетной водой, теперь, в запарке последних восьми недель, про воду забывала. Пахла чем-то сугубо человеческим. Но Дэвиду это даже нравилось. Больше того – возбуждало. Он словно открывал жену с другой стороны.
