Наши лучшие дни - Клэр Ломбардо
– Собиралась. Потом. В будущем.
– Как насчет Джоны? Ему расскажешь?
– Я пока к этому не готова.
– А если я его просвещу?
Вайолет сверкнула глазами:
– Венди. Пожалуйста. Это все непросто. Ты ведь не станешь…
– Шутка. Джона славный, я к нему привязалась. Травмировать его, чтобы тебе досадить, было бы низостью. Он меня спрашивал о своем отце – ну, еще когда жил здесь. А я и вправду считала, что тебя обрюхатил студент Уэслианского колледжа, мистер Салатные Пальцы[198]. Так и сказала Джоне. В подробности не вдавалась. – Венди помедлила. – Между прочим, из уважения к тебе, Вайолет. Потому что тогда мне еще и не снилось, что ты спала с моим парнем.
– Это самое гадкое, что я в жизни сделала, Венди. Мне кажется, я поэтому и аборт не рассматривала от слова «совсем». Решила рожать – ну, в качестве покаяния.
– Нормальная девчонка просто наклюкалась бы и пару-тройку раз прочла «Аве, Мария». Впрочем, при таком раскладе не внимала бы я сейчас доморощенному сэнсэю.
Уловив в интонациях сестры неожиданное добродушие, Вайолет подняла взгляд.
– Если честно, – продолжала Венди, – меня не столько сам тот факт задел, что ты спала с Аароном, сколько твои запирательства. Вот это действительно было гадко, Вайолет. А вообще не так уж я и сержусь. Мы к тому моменту расстались навсегда, сохнуть по Аарону я и не думала. Мы бы все равно вместе не были – я это поняла, едва увидев Майлза.
Только теперь Вайолет заметила: Венди, упоминая покойного мужа по поводу и без, вовсе не преследует цель выглядеть великомученицей. Тут дело в любви – беспредельной, вечной любви к тому, кто утрачен безвозвратно. Венди страдает не напоказ, о нет. И, судя по всему, боль не отпустит ее до конца жизни.
– Прости, – еле слышно произнесла Вайолет.
– Не припомню, чтобы ты раньше прощения просила.
Венди – она ведь со мной навсегда, подумала Вайолет. Она виновата во всем – и ни в чем. Мэтт был прав, им действительно следовало выговориться. Взаимно попросить прощения, признать: кашу-то они вдвоем заварили.
Венди поднялась за бутылкой вина:
– А знаешь, о чем я все чаще думаю? – Она наполнила бокалы и продолжила: – О том, что я вполне могла быть в комнате, когда родители тебя зачинали.
В глазах Венди прыгали смешинки, и у Вайолет отлегло от сердца.
– Да что там в комнате – я могла лежать в кровати! Рядом с ними. Тебя эта мысль не посещала?
– Фу, как гадко.
Венди плюхнулась рядом с Вайолет на диван и с лукавой улыбкой пригубила вино.
– Вероятность очень велика. Потому что с наших родителей станется. Да они, пожалуй, вот прямо сейчас этим занимаются.
– Венди, прекрати! – рассмеялась Вайолет. И вдруг вспомнила фразу, задавшую тон всему разговору. – Венди, а ты и правда меня с рождения возненавидела?
– Да. Потому что ты узурпировала мой трон.
– Никакой трон я не… В смысле, Венди! Мое рождение не от меня зависело. И вообще, тебе не кажется, что нам здорово повезло? Мы росли вместе. Были друг у друга. Мне без тебя плохо, Венди. Мне тебя не хватает.
Вайолет никогда раньше не говорила такого сестре. У Венди вытянулось лицо, и Вайолет ощутила садистское удовольствие.
– А ты по мне скучала?
Венди взглянула ей прямо в глаза:
– Конечно. Изредка.
Больше от Венди ничего не добьешься, поняла Вайолет, но даже этот мизер в устах сестры вполне тянет на монументальное заявление.
– Мне очень хочется, чтобы ты снова вошла в мою жизнь, – продолжала Вайолет. – Если ты согласна.
– Боже, сколько драматизма!
– Конечно, в определенные моменты жизни я не поддерживала тебя… своим присутствием. Потому что мне… мне приходилось нелегко. В последнее время. То есть я хочу сказать, этот период… он… затянулся. Я сама уже вся извелась. Может, внешне со мной полный порядок, но на самом деле…
– Это я уже слышала. Ты хоть представляешь степень своего лицемерия?
– Мне кажется, ты совершенно не учитываешь мои старания…
– А с какой стати я должна учитывать? У тебя муж для этого имеется.
– Ты – моя самая близкая подруга.
Венди расхохоталась, однако не возразила.
– Но я же, по сути, права! Ты всегда, с самого моего рождения, была для меня самым важным человеком. Мы с тобой нужны друг дружке, правда ведь?
Венди не ответила. Молчание ее затянулось и было нарушено только позднее, после комментария Вайолет – мол, вот и снова весна пришла. А до тех пор они наблюдали, как на город ложится вечерняя дымка, и каждой казалось, что есть все причины надеяться на лучшее, и одновременно – что причин таких нет. Две растерянные девочки снова на крыше, и снова в сумерках, только уже не в доме на Фэйр-Окс. Родные сестры, ирландские близняшки, обе не запланированные родителями, они мысленно вернулись в те времена, когда веришь – взрослые всегда знают, что делают. Сейчас все было почти как шестнадцать лет назад: в будущее глядели две молодые женщины, благословленные взаимопониманием без нужды в словах и неведением относительно этого свойства жизни – не даваться в руки.
Посреди жизни[199]
10 декабря 2017 года
Восемь месяцев спустя
– Слышали? Мистер Калхун умер.
– А кто это?
– Преподаватель истории чернокожих.
Мэрилин наблюдала, стояла в дверях столовой. Дочери, все четыре, горячо спорили – наваливались локтями на стол-трансформер, так что поскрипывали две дополнительные панели посередине.
– Калхун никакую историю не преподавал.
– А вот и преподавал.
– Да нет же. Он риторику вел, а совсем не историю.
Мэрилин вошла, приблизилась к Грейс, поцеловала ее в темечко:
– Проследишь, чтобы до смертоубийства не дошло, ладно, Гусенок?
Грейс запрокинула лицо, просияла мудрой, всепрощающей улыбкой. Вот так же она улыбалась много лет назад, сидя высоко на детском стульчике, с буддистским благодушием озирая родителей и сестер.
Декабрь близится к середине – время, когда можно собрать в доме всех дочерей разом. День благодарения номер два. Мэрилин вернулась в кухню – взглянуть, как там индейка себя ведет в духовке.
– Нет, – доказывала Вайолет. – Калхун преподавал историю чернокожих.
Венди, самую малость навеселе, рада была поспорить с сестрой, тем более что тема – отвлеченная, риска никакого. Венди откинулась на спинку стула, сложила руки на груди, смерила Вайолет оценивающим взглядом. Отчеканила:
– А вот это уже расизм, – и боковым зрением заметила, что Лиза глаза закатила.
– Откуда такие выводы? – вскинулась Вайолет.
– Калхун сам был черным. Если человек – афроамериканец, это еще
