Наши лучшие дни - Клэр Ломбардо
С большой осторожностью, чтобы не задеть, не толкнуть Майлза коленом или локтем, Венди улеглась на койку:
– Не представляю, как я буду без тебя, Майлз.
Вышло по-дурацки. Слова отозвались гулким эхом, будто палата уже опустела. Венди выключила верхний свет, оставив одну только лампу в углу. Понизила голос до шепота:
– Не знаю, что мне теперь делать.
Респиратор с Майлза сняли. Венди слышала его дыхание.
– Ты – лучшее, что со мной случилось. Наверно, при встрече с тобой я разом израсходовала весь запас удачи, который был мне отпущен. – Венди помолчала. – Но оно того стоило. Вопреки всему. Потому что с тобой я забыла про это вот самое «все». Зато теперь не знаю, как пережить твой уход. И что бы ты мне сказал, если б мог говорить, – тоже не знаю.
В последние дни боль душевная трансформировалась в боль физическую – Венди мучили спазмы в животе. Она даже ходила скрючившись; она едва выдерживала.
– Спасибо, что позволил охотиться за твоими капиталами, – произнесла она; Майлз, без сомнения, оценил бы шутку. – Спасибо, что сделал мне ребенка. Что объяснил, почему нельзя «играть значение» и «иметь роль». Что женился на мне. И отдельно – за тот секс, когда я кончила четыре раза подряд.
Уже несколько месяцев от Майлза не пахло Майлзом. Венди терлась о его пижаму – хоть намек на прежнее! Хоть пара молекул былого запаха – человеческого, мужского, а не больничного! И она таки унюхала, уловила эти молекулы, извлекла из пижамных складок – и заплакала.
– Спасибо, что заботился обо мне, – произнесла она, совладав с собой. – Погоди, сейчас вспомню вдохновляющую цитату. Что-нибудь из репертуара Нила Янга[188] сойдет?
Предложение определенно насмешило бы Майлза, так что Венди рассмеялась за него.
– Я люблю тебя дьявольски, слышишь?
Венди прижалась к нему, устроила голову на его впалой груди, обняла обеими руками. И уснула. Когда она проснулась, Майлз уже не дышал.
Насчет запрета гинекологини Вайолет не врала. Ну почти. В смысле, гинекологиня открыто ничего не запрещала, она просто сказала: неблагоразумно навещать умирающего онкобольного, когда до родов считаные недели. Занятная, кстати, тетка; из ньюэйджистов, кажется. Вайолет в целом о выборе не жалела. Правда, врачебный такт вызывал сомнения. Не ходить к Майлзу – с этим Вайолет соглашалась, но гинекологиня постоянно употребляла словцо «йони»[189] и не могла взять в толк, почему Вайолет столь категорически против массажа промежности в Мэттовом исполнении с использованием оливкового масла. Наслушавшись о терапии онкобольных, Вайолет уверилась: она непременно надышится «химией», тронет не тот рычажок, затем прикоснется к своему лицу, чем запустит процесс передачи радиоактивного яда – через кожу в кровоток, через пуповину к малышу. И родится он рогатым. Или вовсе Вайолет, подобно Венди, исторгнет одну оболочку – тельце, лишенное жизни. Только озвучивать подобные страхи ни в коем случае нельзя.
Но правда и другое: Вайолет облегченно выдохнула, получив от врача подтверждение своих страхов, и облегчения этого не заслонил даже стыд. Подумать только, она обрадовалась – об-ра-до-ва-лась! – когда совет специалиста избавил ее от поездок в больницу. Нельзя, сказали Вайолет, находиться в шаге от смерти, когда ваше дитя уже в шаге от входа в этот мир. Поистине, ей нет и не может быть прощения.
Так уж и не может? Ведь Вайолет не бросила сестру! Она ведь эсэмэски писала, она звонила – на пару минут, зато каждый день. Выкраивала время из своего графика, перенасыщенного земными заботами, – ровно до той ночи, когда ее разбудил не мочевой пузырь, а трезвон стационарного телефона. И Вайолет бросила Уотта и Мэтта одних, поехала в Гайд-Парк, появилась возле дома Венди всего через несколько часов после смерти Майлза. А Венди как себя повела? Хмыкнула и говорит:
– Боже, сколько драматизма!
Короче, не Венди (вдова, между прочим), а Вайолет плакала той ночью в материнских объятиях. Вайолет, которую Венди с оскорбительно ледяным спокойствием не впустила в этот свой особняк из песчаника, поехала не к себе домой, в Эванстон, а на Фэйр-Окс-стрит. Рыдала весь отрезок пути по Чикаго-авеню, между Кедзи-авеню и районом Остин. Едва держась на ногах, переступила порог родительского дома и бросилась маме на шею.
– Я знаю, родная, все знаю. – Такой фразой встретила ее мама.
Они вместе напились чаю, а потом мама уложила Вайолет на диван, головой к себе на колени.
– Она меня даже не впустила, представляешь? – хныкала Вайолет. – А ведь я… я все делала, что в моих силах.
– Конечно, дорогая. Не волнуйся, тебе это вредно.
Вайолет то плакала, то задремывала – ее убаюкивал сладковатый запах застиранного маминого махрового халата.
– Мой доктор говорит: нельзя, когда малыша носишь, с умирающими общаться. Может, это глупо и ужасно, только я…
Мама гладила Вайолет по голове – медленно, ритмично проводила ладонью от темечка к затылку.
– Это не ужасно. Страх смерти заложен в человеке природой, Вайолет. Так же как тревога за детей. Прежде всего надо думать о живых, о беззащитных. Ты заботишься о себе и будущем ребенке. Это совершенно правильно.
– А тебя, мама, она впустила в дом?
– Да, но всего на несколько минут.
– Родную мать?! – Вайолет, опустошенная слезами и стрессом, теперь негодовала.
– Судьба нанесла твоей сестре жестокий удар, – сказала Мэрилин и, прежде чем Вайолет успела возразить – в тысячный, мол, раз слышу это в отношении Венди, добавила: – Тебе нужно расставить приоритеты, милая. У тебя все отлично. – Мэрилин погладила живот Вайолет. – Скоро появится на свет твой второй ребенок. Муж и сын здоровы. Вот и сфокусируйся на этих благах.
В первый миг Вайолет подумала: мать просто выжимает из себя оптимизм (эта ее черта всегда вызывала особое раздражение). Потом раскинула мозгами.
