Наши лучшие дни - Клэр Ломбардо
– Хорошо, я расскажу. Только мне нужны… гарантии, что все останется между нами.
Гарантии, ха! Секретной информации свойственно очень быстро распространяться среди членов любого семейства, а уж тем более среди членов семейства Соренсон. Однако Вайолет в долгу перед Джоной, и пусть лучше он сейчас узнает, пока ее тайна еще свободна от ярости других вовлеченных лиц. Сильный шок – сравнимый с шоком Венди или Мэтта – Джоне не грозит. И кстати, Джона единственный, кому Вайолет до сих пор приходится лгать. Он сам своим вопросом дал ей шанс начать с чистого листа. Вот она и начнет.
– Это, типа, я должен расписку дать? – съязвил Джона.
Разумеется, маршрут взрывной волны не просчитаешь, всех улиц, которые она потенциально заденет, в уме не удержишь. Однако взрывная волна, радиоактивные осадки – они ведь не такие вредоносные, как давнее решение Вайолет – то, что касалось Венди.
– Я приняла неверное решение.
– Насчет парня с биофака?
– Нет. Насчет другого парня. Мы… они расстались, это правда, но у него были длительные отношения с моей… с моей лучшей подругой. В смысле, еще раньше. До меня. Поэтому я молчала и продолжаю молчать. Чтобы не ранить ее чувства.
– И кто она, ваша лучшая подруга? Я думал, у вас подруг вообще нет.
– Юморок у тебя – ну точно как у Венди. Ты в курсе?
– Ага. Мэрилин мне говорила.
Вайолет улыбнулась:
– Послушай, мы обязательно вернемся к этой теме. Обещаю. Но сейчас я не готова, понимаешь? Скажу только одно: я не была влюблена в твоего отца. Я не говорила ему о тебе. Он очень хороший человек. Добрый. Умный. Ловкий.
– Типа, вовремя смылся?
Вайолет густо покраснела. Ну конечно. Сама виновата – выражения надо выбирать.
– Да нет же. Ловкий – в смысле, спортсмен.
– Понятно. Мой отец – ловкий спортсмен, один на парочку лучших подружек.
Впервые Вайолет со всей остротой почувствовала, что между ней и Джоной действительно есть связь. Этот юноша – реалист, как сама Вайолет; это-то сходство ее и потрясло. Его угловатость, небрежность, с какой он бросается фразочками, – мелочи. Зато Джона легко принимает мир таким, каков он есть, и это у него точно от Вайолет. Отношения не оправдывают надежд. Кругом недомолвки. Вайолет адаптировалась к этим несовершенствам людей и мира много лет назад, и вот ее старший сын сделал то же самое за считаные минуты, при ней, на игровой площадке чикагского пригорода.
– Можно еще спросить?
– Можно.
– Вам никогда не хотелось самой меня растить?
Вайолет взглянула на Джону и воспользовалась шансом – прикоснулась к его плечу.
– Хотелось. С самого начала.
Логичным был бы вопрос: «Вы жалеете, что не оставили меня себе?» – но Джона, слава богу, его не задал. И от прикосновения Вайолет не напрягся.
Глава тридцать вторая
Грейс собралась домой. Во лжи родителям призналась. Заранее сговорилась по телефону с Венди: пусть сестра будет на Фэйр-Окс, когда Грейс позвонит; пусть послужит буфером. Еще до исповеди поняла: если посмотрит еще хоть один документальный фильм о серийных убийцах, сама станет маньячкой. И вообще, что ей делать в Портленде, когда папа и мама – в Чикаго, и Лумис тоже, и сестры, и Джона? И крошка племянница, которой пока невдомек, каким разочарованием для семьи является ее младшая тетка. Эти люди к ней снисходительны, не требуют и даже не ждут, что она блеснет в постановке под названием «Жизнь». Она ведь младшенькая, она – вечное дитя. И Грейс заранее простила им чувство превосходства, сомнительным обоснованием которого служит только их априори более обширный опыт. Ей за ними все равно не угнаться. Ну а в благодарность за смирение семья ее опекает.
В «Орионе» была очередь, поэтому Грейс некоторое время околачивалась возле стойки – Бен заметил ее не сразу. Грейс подождала, пока он обслужит четырех клиентов. Наконец Бен выполнил последний заказ, шепнул что-то своему напарнику, снял фартук и вышел к Грейс.
– Соренсон, – сказал Бен не без смущения. – Какими судьбами?
У Грейс глаза давно были на мокром месте. Она прикусила язык – это подействовало, и довольно скоро у нее получилось выдать:
– Привет. Есть пара минут?
– Не хвастаясь – целых двадцать пять.
– Может, пройдемся?
Он напрягся:
– Да. Как пожелаешь, Соренсон.
Несколько минут они шагали в молчании, не глядя друг на друга. Раз Бен остановился, повел плечами, выгнул спину (по воскресеньям «Орион» открывается рано, и Грейс прикинула, что Бен уже часов восемь на ногах). Повернулся к ней и спросил:
– Что новенького? А то давненько не виделись.
– Ничего. В смысле – так, кое-что.
Понять бы, сколько успел выболтать Джона.
– Я действительно исчезла с радаров. Извини. Семейные проблемы.
– Ну и как теперь?
– Налаживается.
– Я видел твоего племянника.
– Он мне сообщил. Я… Бен, прости за то, что…
– Я не имею права интересоваться, где ты провела ту ночь.
– Имеешь.
– Нет. Все не так.
– Что конкретно?
– То, что между нами происходит. Мы с тобой… друзья. Просто друзья. У меня нет права злиться, волноваться и, блин, обижаться на тебя за такую ерунду, как ночь вне дома. Я не могу… Боже! Ощущение, что наша дружба себя изжила.
– Надеюсь, она продолжается. – Грейс помедлила. – Я совершила ошибку.
Бен остановился как вкопанный.
– Это было… всего один раз. С барменом. Ужасно глупо.
– Боже. Только не говори, что это тип из забегаловки «Возвращайся».
– Ну…
– Таки это гребаный ирландец?
– Совсем не к месту здесь интонации националиста. Он обычный человек.
Бен долго молчал, наконец заговорил срывающимся голосом:
– Зачем ты мне про это рассказываешь? Зачем вообще пришла? Ты хоть понимаешь, что это жестоко? Ты почему про тот наш с тобой вечер в баре ни словечком не обмолвилась? Я, дурак, распинался – но тебе ж до лампочки. Ты тему обходишь. Голова у тебя на месте – не можешь ты быть тупицей в эмоциональном плане.
– Прости, Бен. Я вовсе не… Я не такая. Я и не думала… Если б я только знала, что тебя это заденет… Я со спиртным перебрала, и мне было страшно, и я…
– Ну и чего же ты боялась? – Бен говорил теперь ровным голосом.
Грейс
